Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 28 – Владимир Короткевич

— Заходи.

— Жаль, что нельзя эту книгу распотрошить. Может, в обложке заклеено что‐то?

— Нет. Обложка той же поры.

— Черт его! В голову не лезет, что бы это могло быть.

Перейдя улицу, он обернулся и поднял руку.

— Бывай!

Я прикурил, а когда взглянул ему вдогонку, его уже не было видно во внезапном снежном заряде, обрушившемся на город.

Минуло еще четыре дня. Наступил апрель. Кучи снега, откинутые зимой машинами под деревья, стали совсем маленькими, грязными и ноздреватыми. И еще снег падал два раза, он каждый раз чередовался с дождем, съедающим его на глазах. Все чаще прозрачно, по-весеннему, синело небо. В затишье, с солнечной стороны дворов было уже совсем сухо. И все‐таки весна наступала, словно оглядываясь, часто уступая дорогу мороси, холоду и слякоти.

За эти дни я несколько раз звонил Марьяну. Ответа не было. На четвертый день я не выдержал и поехал к нему на квартиру.

Даже собаки не ответили лаем на мой звонок. Квартира молчала, словно вымерла. В конце концов, ничего странного в этом не было. Уезжая куда‐ либо, Марьян всегда отводил псов к каким‐нибудь соседям, хотя мог бы и ко мне. Не хотел мешать моей работе.

Наша общая подозрительность последних дней сделала то, что я даже осмотрел замок. Мне показалось, что возле него поцарапана краска. Но так бывает всегда, если человек в темноте пробует попасть ключом в скважину.

Язвительная пожилая вахтерша, которую мы – да простит нас Бог – звали иногда «Цербером», иногда «Цензором Феоктистовым» ^[29], на мои вопросы отвечала достаточно резко:

— Я ему, сердечный, не мамка. Не вижу. Уехал куда‐то. Утром убираю. Подъезд мою, первую площадку. Чтоб в свинушнике не сидеть. Потом здесь целый день. Вечером Саня приходит. И он не видел. Собаки? Отвел, наверно, как всегда… Что ж, что не видели. Вон там черный ход во двор. Там порой даже мне можно не заметить, когда приходят или выходят. Но он им редко пользуется. Двор не очень удобный.

Двор действительно не очень удобный. Все эти сараи, каморки, безжизненные с виду голубятни, гаражи. И его гараж. Закрыт на замок. Неизвестно даже, пустой ли, с машиной ли. А за сараями тот самый пустырь и деревья у тепличного хозяйства. О, Боже мой!

Я потащился домой, не зная, что и думать. Какой бес мог задержать его в Вильно? Нашел что‐то в архиве? Так мог бы и звякнуть.

Не в очень хорошем настроении зашел я в свой двор и увидел Хосе-Марию Лыгановского, который копался в палисаднике под нашими окнами. Живая изгородь вокруг палисадника в одном месте поредела, и врач как раз высаживал на то место какие‐то кустики. Медяное лицо от воздуха и работы было с глубинным румянцем. Шляпа лежала на скамейке, и всему двору видна была волнистая грива серебряных волос.

— Историку-детективу личный привет! – воскликнул он.

— Кондотьеру от психологии – взаимно! – буркнул я.

Он притоптал землю вокруг пересаженных стеблей, отвертел поливной кран, отмыл от грязи руки и, вытирая их носовым платком – по-лекарски – палец за пальцем, бодро предложил:

— Закурим, сосед.

Тут, в затишье, даже припекало. Мы сели на скамейку, я распечатал пачку и угостил его. Он следил за этим процессом зоркими серыми глазами.

— Слушайте, – вдруг сказал он, – у вас порой в родстве не было людей… ну, с определенными отклонениями в психике?