Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 29 – Владимир Короткевич

Позже, когда я, к своему ужасу, понял, что у меня действительно что‐то не в порядке, я часто вспоминал этот первый разговор и то, что заметил все это искушенный глаз всем известного психиатра. Заметил еще тогда, когда даже я не замечал ничего. А тогда я только засмеялся.

— Да нет! Здоровы все были, как пни.

— То и ладно. – Он с очевидным облегчением затянулся. – Значит, это просто психика кавалера. То, что и у меня. И у Хилинского. У всех таких.

— Да в чем дело?

— Методичны вы в мелочах. Я вот был у вас. Все на своем, извека заведенном месте. Там бумага, там пепельница, там строго одно, а там – и навеки – другое. Пачку открываете так. Молоко – только у одной молочницы. Цветы покупаете только на Барской в киоске, хотя рядом цветочный магазин. Бреетесь, определенно, тоже только у одного мастера.

— Эге, – засмеялся я. – Если нет его, то небритым уйду или дома побреюсь.

— И банщик у вас только один. И не будете книгу читать, пока рук не помоете. И, если книга старая, обязательно помоете потом. И раз в месяц выбиваете ковер, а раз в две недели – пылесос ему.

— Слушайте, – удивился я, – но откуда вы это знаете?

— Я не «знаю». Я «умозаключаю», делаю выводы.

— Но зачем?

— Профессиональная привычка. Поработали бы с мое.

— Ну и каковы же выводы?

— Да вас они не касаются. Просто методичность закоренелого кавалера. У таких или в доме тарарам и свинарник, сапоги на столе, или вот такое… Но вообще‐то это порой бывает признаком определенных отклонений в психике. При эпилепсии, в начале некоторых других болезней.

— Ну, если так полагать, то большинство немцев эпилептики. И вообще все, кто как можно удобнее организует труд.

— Не смейтесь. Вот вам один пример, но весомый – Достоевский.

— Весьма польщен, – сказал я.

Мы засмеялись. Мог ли я думать, что мне действительно придется обращаться к нему? И не в такое уж далекое время.

На площадке я увидел Хилинского, как раз заходящего в квартиру.

— Опять что‐то? – Он внимательно рассматривал меня.

Я рассказал.

— Уехал куда‐либо. – Адам был очень утомлен. – Может, так и сидит в Вильно. А что не предупредил о задержке – тут всякое может быть. Не маленький. И не такие уж вы друзья, что сорочки некогда переменить.

— Все‐таки я единственный его друг. И не мог он из-за болезни жены так задержаться. Он ведь каждый день звонка ждал. Я страшно беспокоюсь, Адам.

— Хорошо. Если уж так, то вот сейчас позвоню Щуке – мы ведь приятели. Пускай наведет справки, нет ли там кого… неопознанного. И телефон твой дам. Пускай тебе стыдно будет, если этот… твой… подсвечник виленский тебе привезет. Ну, прощай, любезный, позвоню, помолюсь Богу да и завалюсь спать.

…Минуло еще два дня. Где‐то в четверг или в пятницу, может, в четыре часа утра, если не раньше, зазвонил телефон. Испуганный спросонья, я схватил трубку.

— Алло. Хилинский от твоего имени звонил? – прозвучал низкий голос.

— Да, – с трудом вспоминая, о чем идет речь, ответил я. – Космич у телефона.

— Нужна твоя помощь. Ты не мог бы подъехать для опознания?

— Конечно, – голос у меня сел.

— Машина через десять минут будет у подъезда.

— Понял. Одеваюсь и сразу спускаюсь вниз.

Дрожа из-за прерванного сна, волнения и холода, в полном недоумении, что бы это могло означать, я спустился по лестнице в промозглый туман, словно на дно молочного озера. Спустя какую‐то минуту из этого тумана вынырнули радужные, размытые пятна фар.