Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 66 – Владимир Короткевич

— И меня?

— И вас, – свирепо ответил учитель.

Скорчил жуткую мину и, указывая на бутылку коньяка, чувствительно пропел:

— «Дайте бедному шуту звездочку вон ту».

Буфетчица засмеялась.

— А что ему, – сказал Шаблыка. – Молодой, кавалер, дурачится.

Мы сели за стол и выпили за знакомство.

— Ну, эта история с Броником им теперь надолго охоту до таких штучек отобьет, – сказал Шаблыка.

— Не говори, – сказал «ковбой-поэт», – Гончаренок – это такая свинья, что не отвяжется. Как будто ненависть какая‐то в нем сидит и к замку, и ко многому. Это он подбил Ольшанского. Нутром чую.

— Да. – Шаблыка вертел в руках очки. – Я тоже считал бы, что он гад ползучий, если бы мы вместе с ним в гестапо не были…

— В гестапо? – удивился я.

— Ну да. Меня взяли по подозрению за участие в подполье, хотя прямых доказательств не было. Ведут через комнату, а он стоит руками в стенку под охраной собаки. Увидел – сделал вид, что не узнал, дай Бог ему…

— И как же вы оттуда вышли?

— Продажные они были. Нашего редко кого купишь. Одного-двоих. А у них только одного-двоих и не купишь. Выкупили нас. Тем более что доказательств не было. Гончаренок, говорят, держался, язык проглотив. А то, что характер дерьмо, – дело десятое.

— И все равно, – опять вскипел «ковбой». – Я ему «бандитского отродья» не прощу.

— А почему… – И я осекся, едва не сказав бестактности.

Змогитель тыкал вилкой в котлету.

— Здесь секрета нет. Все знают. Был я по глупости после войны несколько месяцев в банде, щенок зеленый, несовершеннолетний. Р-романтики захотелось. В филиале банды Бовбеля-Кулеша. Самого‐то не видел. И повезло, что попался мне хороший человек. Щука была его фамилия. Он мне и объяснил, что я такое. Ну, я свою вину искупил. Благодаря ему и мне мой филиал приказал долго жить, частично сдавшись, а основную часть с самим Кулешом к Палинскому болоту прижали и уничтожили до последнего. И сам Кулеш израненный в трясине утонул. А он мне: «Бандитское отродье». С-сука!

— Ладно, успокойся, – положил ему руку на плечо Шаблыка.

— Послушайте, а кто этот, в кепке козырьком назад?

— А-а. Людвик Лопотуха, – сказал грустно Шаблыка. – Помешанный. Тихий. Иногда только что‐то непонятное говорит. Ну и кепка. И собаки его страшенно любят. Видели? Табунами ходят. Немецких овчарок только боится и швыряет в них камни.

— Откуда же он такой, несчастный человек?

— У нас тут в сорок четвертом немцы какую‐то работу вели, а потом рабочих человек четыреста, поляков и наших, расстреляли в полукилометре отсюда. Да памятники вы потом сами увидите, в парке стоят. Наш памятник, общий, и польский. Мы с одним польским районом дружим, так они приезжали и поставили еще и своим. – Змогитель вздохнул. – Страшная была история.

— А Лопотуха здесь при чем? – спросил я.

— Говорят, что не ему ли одному удалось из-под расстрела как‐то убежать, – задумчиво ответил Шаблыка. – Или он был единственным случайным свидетелем. И тронулся, глядя на весь этот ужас. Но теперь от него уже никто ничего и никогда не узнает. А был ведь хороший, культурный человек. Окончил гимназию и единственный из всей Ольшанской округи окончил тогда Пражский университет. Несколько языков знал. А теперь, видите, как его скрутило. Только и можно от него добиться, что сторожит он здесь могилы. Пропал человек. Мешки на мельнице таскает. Жалеют его.