Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 67 – Владимир Короткевич

Продолжать разговор на эту тему было неприятно и тяжело, и поэтому я перевел беседу на другую тему:

— Послушайте, а что это у вас рассказывают про какую‐то женщину с каким‐то там черным монахом?

— А-а, продолжение легенды XVII века, – скептически улыбнулся Шаблыка. – Валюжинич и Ганна Ольшанская. Слыха-а-ли.

— Ну, нет, – оживился «ковбой-поэт». – Вы можете смеяться, говорить, что я оболтус, а я верю: есть что‐то такое. И в последние несколько лет опять объявилось. Уже человек шесть говорили. Люди напрасно трепать языками не будут, и дыма без огня не бывает.

— Так что?

— Говорят, действительно, в некоторые ночи появляются. И если придешь в такую ночь и подойдешь как надо, то увидишь. Порой идут по костельной галерее, порой по замковой. Размытые, туманные. Идут и исчезают и ничего не говорят.

— Ты коньяка больше пей, – сказал Шаблыка.

— Да я почти и не пью. Как и ты. Но верю, есть что‐то такое. Прохаживаются, идут.

Мы смотрели на тихую и добрую деревенскую улицу, на березы, которые готовились зазеленеть, на ослепительно белехонькие стволы яблонь на угольно-черной лоснящейся земле.

— Н-да, – сказал я, – гляжу я, у вас тут идиллия.

— Идиллия, – согласился Шаблыка. – С контрастами.

Прошли праздники, обыкновенные, всем вам известные праздники в маленьком поселке. С трибуной, обтянутой кумачом, с самодельными флагами, с солнцем и первыми, еще робкими намеками на зелень, с демонстрацией, состоящей преимущественно из школьников, и с любопытным кабаном, который вылез на улицу, к всеобщему оживлению, аккурат на середину дороги: людей поглядеть и себя показать.

А потом скрипит там и сям гармошка, перед клубом танцуют пары. И закрадывается в сердце грусть, что тебе этого уже совсем не хочется, что твои балы отшумели и прокатились.

Прошел с учителем и учениками, просто чтобы не быть одному, чтобы посмотреть на оживление других, а вечером сбежал с вечеринки от Вечерки (действительно, частенько они у него бывали) к Змогителю в его холостяцкую хату (родители умерли), куда вскоре явился и Шаблыка, и хорошо мы с ними проводили праздник, хотя ничего особенно жареного и сдобного у нас не было.

Числа третьего я заметил за речкой, на возвышенности, расположенной наискось от замка, человеческие фигурки и понял, что это археологи, разведка которых уехала незадолго до моего приезда, явились уже экспедицией.

Решил идти к ним. Надо же было познакомиться с будущими «коллегами» по работе. Тем более что, когда доведется лазать, все равно заметят, и понадобятся объяснения. Шатким мостом перешел речку и сразу понял: холм, лежавший передо мной, – городище. Старое, одно из ранних славянских в этих краях. Позже на этом месте, возможно, была и крепость XI–XII веков.

Я вскарабкался наверх и увидел обычную картину: неровный квадрат метров сто пятьдесят на двести с возвышениями по краям и легким прогибом посредине, россыпь черепков, мельчайших, размером с ноготь мизинца, вымытых осенью дождями, огромный, совсем еще голый дуб в одном из углов площадки и людей, сидевших под ним среди разбросанного имущества – разных там ящиков, пакетов, бочонков и бог знает чего еще.

Были там три девушки в возрасте лет двадцати и парень, может, года на два старше их, которого я сразу узнал, потому что встречались в какой‐то семье. Сидел с гитарой в руках белозубый, худой, темноволнистоволосый и «большие надежды подающий» будущий археолог Генка Седун собственной персоной. А за его спиной возвышались две четырехместные жилые палатки и две палатки для инструмента и прочего. На таком фоне Генка в своих страшно потертых, но настоящих техасах с мустангом на заднице, в красной черноклетчатой ковбойке выглядел – «заскучаешь». А девушки были обычные, только милые по молодости, из той породы студенток-лаборанток, дело которых шифровать, обрабатывать материалы, сидеть на раскопе и заниматься расчисткой.