Книга Катакомбы Парижа, страница 112 – Джереми Бейтс

В комнате повисла неловкая тишина. Золан допил водку, поднялся и, обойдя вокруг стола, встал позади девушки. Положил руки ей на плечи и своими сильными большими пальцами принялся массировать ей шею.

— Кажется, Даниэль, — произнес он, — у нас с тобой есть кое-что общее.

А она не сводила глаз с бутылки водки на столе.

— И что же?

— У нас обоих папаши гниют в аду.

Кто-то звал меня, мое имя доносилось откуда-то из-за границы тьмы. Я слышал его, осознавал, что сплю и что должен проснуться, но тьма была слишком густой, слишком черной, и мне никак не удавалось продраться сквозь нее. Мне пришло в голову, что, возможно, это в конце концов сказались перенесенные увечья и я вовсе не сплю, а потерял сознание, впал в кому. Мысль эта привела меня в ужас — вдруг я останусь в таком состоянии навсегда, буду ощущать тьму и голоса, зовущие меня из-за ее пределов, но так и не смогу отозваться на них, не смогу ощутить чего-то большего и до скончания веков буду обречен на существование моллюска на дне бездны…

Я открыл глаза и оказался в новой тьме. Однако эта меня всецело устраивала. Эта была настоящей. Я бодрствовал, был в сознании и мог шевелиться…

— Уилл! Проснись, братан! Бля, да проснись же ты!

Я перевернулся на бок. Звякнула цепь. Тело ниже плеч болело так, слово было утыкано булавками.

— Роб? — выдавил я.

— Уилл! — прохрипел он. — Где мы, мать его?

— В ката… — Пересохшая глотка не дала мне закончить. — В катакомбах.

— Это я знаю! Что произошло? На меня напал какой-то ублюдок. Заехал костью по роже, сломал нос, сука. И теперь я на цепи. В чем дело? Что за хрень происходит?

И я рассказал ему всё.

* * *

Весь день Катя предавалась воспоминаниям, сомнениям и постепенно впала в отчаяние. Кругом сплошная ложь! Ложь, которой доселе она верила безоговорочно. Ложь вроде той фотографии, что как-то попалась ей в отцовском кабинете — папа уверял ее, будто на ней изображены дедушка и бабушка перед войной, вот только «дедушка» как две капли воды походил на него самого, а «бабушка» казалась ненамного старше ее. Ложь вроде той, когда он, упившись пивом, бормотал в беспамятстве что-то о людях на улицах Парижа, а на следующий день открещивался от своего пьяного трепа — мол, ему все это приснилось. Ложь вроде его объяснения, что еду он добывает на складе, не пострадавшем от атомных бомб — еду, которая после всех этих лет непостижимым образом сохранилась свежей, в то время как хлеб, фрукты и овощи на кухне покрываются плесенью уже через несколько дней.

И десятки прочих обманов — теперь-то полностью раскрывшихся. Потрясенную девушку обуревали страх и волнение — но более всего гнев.

Чего она была лишена все эти годы?

* * *

На протяжении моего повествования о произошедшем за день — или сколько там прошло, Роб постоянно перебивал меня вопросами, однако по окончании рассказа умолк. Молчание его затянулось на несколько минут, а потом я расслышал, как он пару раз судорожно вдохнул и с шумом выдохнул, прерывисто, но решительно — как человек, пытающийся совладать с эмоциями. Ничего более тоскливого и одинокого я в жизни не слышал.

— И знаешь, что я напоследок сказал жене? — прохрипел наконец канадец. — Я сказал ей… — тут он сорвался на истеричный смешок. — Сказал ей, чтоб она шла на хер.