Книга Муж проиграл меня в карты, страница 13 – Алёна Мэй

--

Максим уехал рано, ещё до того, как рассвело. Он не зашёл попрощаться, вообще не дал о себе знать. Я лежала в постели и слушала тишину.

Тамара на кухне сказала, что он вернётся через два дня. Я сидела над тарелкой с омлетом и думала о том, что это странно. Он держал меня в доме, ставил правила, говорил, что я часть долга, а теперь молча исчез, будто меня тут и нет. Я не понимала, что это значит, и от этого было неуютно.

После завтрака я вышла в сад. За ворота мне было нельзя, но по территории я могла ходить свободно, и я пошла по расчищенным дорожкам, не выбирая направления, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах. В дальнем конце сада, где начинались старые яблони, я увидела человека. Старик в тёплой куртке и валенках сгребал снег большой деревянной лопатой. Он работал медленно, без суеты, с той обстоятельностью, которая приходит к человеку, когда ему больше некуда торопиться.

— Доброе утро, — сказал он, когда я подошла ближе.

— Доброе. Вы здесь работаете?

— Петрович. Садовник. Я тут давно, ещё при отце Максима Андреевича начинал, когда дом только купили.

Я назвала себя, и он кивнул так, будто уже слышал обо мне. Я стояла и смотрела, как он работает, на его руки, на лопату, на снег, который он сдвигал в сторону ровными движениями. Уходить не хотелось.

— Вы давно здесь? — спросила я.

— Тридцать лет. Яблони эти мои. Мальчишка под ними бегал, когда ещё вот такой был, — он показал ладонью примерно на уровень своего пояса.

— Максим?

— Максим. Он тут вырос. Мать у него ушла, когда ему двенадцать было. Красивая была женщина, я её помню. Уехала и не вернулась. А мальчик остался с отцом.

Лопата вошла в снег и остановилась. Петрович выпрямился и посмотрел на меня.

— А дальше нехорошо было, — сказал он. — Отец пить начал. Я вам это говорю не потому, что люблю болтать, а потому что знаю, что его не очень любят. Это зря.

— Я не знаю, как я к нему отношусь.

— Знаете. Боитесь его, но всё равно идёте к нему. Я тридцать лет в этом доме живу, я всякого навидался.

Он опёрся на лопату и продолжил, ровно, как говорят о погоде или о ценах на рынке.

— Отец его бил. Сначала редко, потом чаще. Мальчик в школу ходил в длинных рукавах, даже когда жарко было. Я один раз летом вижу, стоит под яблоней, рукав задран, а на руке синяк размером с ладонь. Спрашиваю, кто это тебя так, а он говорит: упал. Вот и весь разговор.

— И вы ничего не сделали?

— А что я мог сделать? Он мне не сын, а отец его был мой хозяин. Я ему калитку открыл, когда он ночью уходил. Это всё, на что меня хватило.

— Когда это было?

— В семнадцать. Ушёл через окно, взял с собой только одну сумку. Сказал мне: Петрович, если я останусь, он меня убьёт. Я открыл ему калитку и больше не видел десять лет.

Я стояла и слушала, и слова про мальчика в длинных рукавах не складывались у меня в голове с тем Максимом, которого я знала. Тот, что держал меня за волосы у камина и приказывал не кончать, пока он не разрешит, и этот мальчик с синяком на руке были двумя разными людьми. Я не могла их соединить.

— А потом что? — спросила я.

— Потом отец умер. Он приехал, похоронил его, дом привёл в порядок и остался здесь жить. Больше я его ни о чём не спрашивал, он про это не любит.

— Он вам сам ничего не рассказывал?