Книга Та, кого я потерял, страница 16 – Лу Берри

— Он пришёл поговорить, — я произнесла это ровно, глядя прямо в глаза старшему сыну. — Так пусть говорит.

Коля выпустил плечо отца так резко, будто это прикосновение жгло ему пальцы, и покачал головой — медленно, разочарованно, словно я только что предала какую-то невысказанную договорённость между нами тремя.

Не говоря больше ни слова, мальчишки синхронно развернулись и молча ушли в дом, громко хлопнув дверью — этот звук был красноречивее любых криков. Он ясно, безоговорочно давал понять: они не хотят ничего слышать. Не хотят ничего знать. Их отец умер для них два года назад — в тот день, когда шагнул за порог, сумев на прощание сказать лишь одно — «позвоню, когда будет время».

И этого времени у него так и не нашлось.

Мы с бывшим мужем остались одни. Паша поправил сбившийся ворот рубашки, и я увидела, как краска стыда медленно, неотвратимо заливает его лицо, поднимаясь от шеи к скулам. Я слишком хорошо знала эту его реакцию — он всегда именно так краснел, когда чувствовал себя виноватым по-настоящему, а не просто изображал раскаяние.

Я сложила руки на груди — защитный жест, который всплыл теперь сам собой — и отвела взгляд в сторону, туда, где у забора буйно, ярко цвели георгины. Тёмно-бордовые, казавшиеся почти чёрными в тени яблони, они виделись мне сейчас единственным устойчивым, настоящим образом во всём этом мире, вновь сорвавшемся с уже отлаженных, как думалось, петель.

И тут же в памяти всплыл запах — горький, терпкий, чуть отдающий полынью запах срезанных стеблей георгин, который я ясно ощущала, когда обрезала их для букетов. Мне вдруг показалось, что именно так пахнут все мои воспоминания о нашем с Пашей браке — с этой характерной, вяжущей горечью того, что оказалось насквозь лживым, ненастоящим, иллюзорным.

— Помнишь, — произнесла я тихо, не глядя на него, — как ты сказал детям, что проситься обратно не будешь?

Он выдохнул — хрипло и тяжело — так, будто это простое действие требовало от него собрания всех сил.

— Помню, — ответил он. — Каждое чёртово слово помню.

Я усмехнулась, всё так же не поворачивая головы в его сторону.

— Так что изменилось?

— Жизнь, — произнёс он после короткой паузы, и в голосе его прозвучала неприкрытая боль. — Жизнь без вас изменилась так сильно, что я вдруг понял, с кем был по-настоящему счастлив.

Эти слова ударили меня сильнее, чем я готова была признать. Оставили пробоину там, где, как мне казалось, я все давно зацементировала.

Я вдруг осознала, сколь мало я знаю о том, как он жил эти два года. Каждый раз, когда общие знакомые пытались завести разговор о нём или об Алине, о её здоровье, я обрывала их резко, безжалостно, давая понять: меня это не интересует, я ничего не хочу знать. Я выстроила вокруг себя стену молчания, за которой спряталась от любой информации о его новой жизни — и вот теперь эта стена оказалась абсолютно бессмысленной, потому что он сам, добровольно, явился её разрушить.

Я посмотрела на него в упор. Усмехнулась…

— Дай угадаю. Она тебя бросила и ты снова пришёл ко мне, чтобы я заполнила твою пустоту?

Он покачал головой.

— Нет. Теперь я хочу заполнить твою. Залечить те раны, что сам нанёс.

Я посмотрела на него с откровенным презрением.

— Счастье-то какое! А с чего ты взял, Миронов, что мне это вообще нужно?