Книга Расколотое сознание, страница 163 – Энн Княгинина

От лекарств легче, скрип колёс затихает. Судороги отпускают тело. Мысли складываются в туманное нечто.

— Они со вчерашнего дня.

— Он… он вот так страдает уже не в первый раз?

Сара целует меня в щеку и нашёптывает разные слова, но я не понимаю их значения. Туман в голове не рассеивается.

— Что поспособствовало его припадку?

— Я показывала видео с похорон нашего друга.

— Нельзя никаких потрясений! Извините, но я попрошу до выписки к нему не приходить.

— Пож… алуйста, нет, — выговариваю слова, как годовалый ребёнок, — не ост. ав. ляйте мен… я одно… го.

Сара икнула и разразилась слезами.

— Он никогда не просил не оставлять его, — Пол смотрит вниз, складывает губы в трубочку, вдыхает и выдыхает, чтобы не заплакать с Сарой не пару.

— Мы выпишем его после всех процедур, но если судороги не пройдут, мы не отпустим его домой.

— Если нам нужно не приходить к Артуру ради его здоровья, то мы все уйдём и будем ждать его выздоровления, — твёрдо говорит Сара.

— Ну вот, Арти, если будешь исполнять такие танцы, не скоро нас увидишь. Ну ты понял, ждём тебя здоровым, — Тая отсалютовала.

— Сара, — зову я, пока ещё не в состояние дремоты.

Сара наклоняется ко мне.

— Ближе, — прошу я.

Кончик её носа соприкасается с моим. Как тогда, на пороге комнаты Майка. Я целую её в губы — лёгкий поцелуй, как она и просила в письме. Слезинка Сары падает на мою щеку и перемешивается с моей.

— Скоро увидимся, вишневолосая.

Я проваливаюсь в сон, но не сплю. Что-то слышу, а где-то царит тишина.

Все эти чувства так похожи на мою жизнь. Между сном и явью.

Свобода оказалась с привкусом жжёной резины.

Коридоры больницы стали для меня домом, где я не мог оставаться в одиночестве.

Один из пациентов дал наушники, и музыка стала мне товарищем в дневное и ночное время.

Я не спал и не хотел есть.

Мне давали снотворное и заставляли принимать пищу.

Врачи вытаскивали меня из мира, куда я поселился. Медсёстры протягивали руки, чтобы я цеплялся за них и карабкался обратно в жизнь. Помогали выбраться из эмоционального оцепенения.

Многие пациенты хотели со мной поговорить, но получали невразумительные ответы и передумывали.

Я не слышал их. Не понимал. Не соображал.

Вставал утром, умывался, чистил зубы, точно бы спал всю ночь. Но это было не так, я не засыпал, а думал и думал.

Я ходил на процедуры, невидящим взглядом смотря на людей.

Сознание раскалывалось, когда я думал о Майке — на прошлое и настоящее, на будущее, и снова на прошлое, где Майк ещё жив. Сознание подкидывало правдивые и ложные воспоминания, из-за них я не видел палату — я моргал, и я в машине, моргал и рядом окровавленный Майк. Судороги.

Мои судороги будили соседей по палате. Многих переселили из-за меня в другие палаты. Пациенты боялись, что я умру.

Но я не умирал. Мне не позволяла Сара, звонившая каждый день. Бабушка, читавшая во время своих звонков морали о эгоизме к друзьям. Пол, рассказывающий о темах, что проходят в колледже. Тая, которая несла чушь.

Они все не давали мне отдаться лаве сожалений.

Я дышал, но не чувствовал сердца.

Плакал, но не чувствовал слёз.

Слышал музыку, но не играл.

Раздевался, стоял под душем, а потом не мог одеться, смотря на свою одежду, как на чужую.

День за днём.

Ночь за ночью.

Ничего не менялось.