Книга Расколотое сознание, страница 168 – Энн Княгинина

Я ударяю себя одной рукой по другой. Ладонь падает на белые и чёрные клавиши, но надрывный звук заставляет отдёрнуть руку.

— Не получается.

Ноты в нотной тетради знакомы до боли, но я хватаю тетрадь и листаю страницу за страницей, представляя каждый нотный звук.

С паузами двигаю пальцы к клавишам, пытаясь обмануть разум. Но и это не выходит! Пальцы, израненные шрамами, останавливаются над белым цветом, будто что-то невидимое мешает вдавить их. С чёрными клавишами то же самое.

Клавиши не хотят, чтобы я трогал их.

Я не могу играть, руки мне неподвластны.

Волнение уничтожает желание услышать мелодию. Пальцы, словно привязанные к потолку, не опускаются. Их что-то держит.

Я встаю с банкетки, захлопываю крышку пианино и вылетаю из квартиры.

На воздух.

На улице начинается дождь, спустя минуту на меня обрушивается ливень. Одежда прилипает к телу, а волосы, облепившие лоб, становятся мокрыми сосульками. В кроссовках скапливается вода, превращая их в глубокие лужи. Вода стекает по ногтям, и я стучу пальцами по ноге, представляя клавиши. Но кожу бьёт подобно току, и я отдёргиваю руку.

Я что, теперь не могу и представить, как играю?!

Скорее домой, нужно всё обдумать, найти решение появившейся проблемы.

Бабушка встречает меня на пороге, помогает снять промокшую куртку и ведёт в комнату. На кровати лежит синтезатор, и я сразу узнаю его — это Сары. Я двигаюсь к нему, как животное, увидевшее что-то необычное.

— Сара принесла. Если ты будешь обижать эту девушку, я тебя не прощу.

Сара знает, как мне важно играть, но я не смогу, наверное, уже никогда. Клавиши отвергают меня.

— Как она его донесла? Он же тяжёлый.

Нагибаюсь к синтезатору.

— Она сказала, что Пол помог ей донести, но я твоего друга не видела.

— Пол, — зачем-то повторяю его имя.

Пытаюсь опустить пальцы на синтезатор, проделывая те же манипуляции, что и на неудавшейся репетиции.

Ничего не происходит.

Я

Не

Могу.

Вода стекает с волос, капли попадают на клавиши, и они плачут. Мокрая одежда вызывает озноб. Бабушка ничего не говорит, а я не спешу переодеваться.

— Это пройдёт. Ты будешь играть.

— Мне не нажать на клавиши!

Из-за того, что один глаз закрыт повязкой, я всё время вижу нос здоровым глазом и ощущаю внезапные приступы головной боли.

Я встаю на колени перед синтезатором. Мои влажные пальцы вот-вот коснутся клавиш, но я непроизвольно убираю руку.

Какого хрена я не могу играть?!

Злость подстёгивает пробовать ещё. Я поднимаю руку и резко опускаю на клавиши, чтобы они издали звук. Но это жуткий, пустой звук, а не игра. Это принуждение. Это обман. Это желание хотя бы коснуться чёрно-белых клавиш.

— Отложи пока. Потом получится. Не сейчас.

— Почему? — кричу я, щёлкая пальцами.

Ну, играй, давай! Одну ноту! Одну сраную ноту, у тебя получится!

Бабушка выключает синтезатор, поднимает его с кровати и переносит на стол.

— Не напрягай себя. Это ухудшит положение.

Я падаю лицом в кровать.

Мои навыки и здоровье начали уходить вслед за запретами.

Мой друг умер.

Я всё теряю.

Когда я возвращаюсь в колледж, все и всё выглядит знакомым, но и чужим.

Я почти месяц пробыл в больнице, где из шума — скрипы каталок и просьбы о помощи.

Самые любопытные, глупые и эгоистичные пытаются узнать подробности смерти Майка.