Книга Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола, страница 25 – Есения Серафим

— Княжна... — Рейнгольд преградил ей путь, изящно, но жёстко заблокировав проход своей высокой фигурой. Его изысканный французский слог прозвучал ядовито. — Какая редкая удача. Я гляжу, вы нынче в отменном здравии? А двор-то шепчется, что после понедельничных... трудов у постели государыни вы ещё долго не сможете посещать куртаги. Извольте узнать, как почивает ваше израненное чрево? Наш гоф-юнкер Иван Алексеевич, чаю, уже прислал вам свои нежные соболезнования?

Рита замерла. Всё в ней от этой неприкрытой наглости заклокотало и словно плотину прорвало. После нападок Машки Меншиковой и коридорного шёпота терпеть издевки этого барочного щёголя у неё не было ни грамма сил. Лицо её осталось каменным, но глаза полыхнули чистым гнево.

— Извольте прикусить свой длинный язык, граф Лёвенвольде, — убийственно чётко отрезала Рита, шагнув к нему вплотную. — Мне плевать, какие сказки ваши ищейки собирают по бельевым каморкам. Моё здоровье — не ваше камергерской дело. Займитесь лучше немецкими поставками в Митаву, а от моих юбок держитесь на расстоянии выстрела!

— Отчего же не мое, Мария Дмитриевна? — Рейнгольд опасно наклонился к ней, его лавандовый парфюм мгновенно ударил ей в нос, смешиваясь с запахом чадящего воска. Граф презрительно сощурился, и в его голосе звенящим шёлком проступила настоящая, яростная ревность. — Я ведь лично волок ваше обмякшее тело по этим галереям. Мои лучшие манжеты были испорчены вашей... кровью. И ради кого? Ради Ваньки Долгорукова? Вы подпустили к себе этого перевозбуждённого недоросля, позволили ему сотворить с вами это, а теперь делаете вид, что ничего не произошло? Блументрост выдал бумагу, княжна! Вы пустоцвет! Вы опорочены перед всем Сенатом, а ваш Иван даже из комнат не кажет носа, трусливо запершись от отца! Стоило ли так дёшево отдавать свою репутацию?

Это было последней каплей. Рита окончательно потеряла самоконтроль. Она резко с силой топнула ногой по паркету, так что тяжёлые фижмы платья качнулись, и вскинула руку. Маргарита ткнула пальцем прямо в его расшитую серебром грудь, вжимая палец в жёсткую ткань кафтана, прямо туда, где бешено колотилось сердце графа.

— Да как вы смеете читать мне нотации, Лёвенвольде?! — сорвалась на дрожащий от ярости шёпот Рита, глядя ему в злые, потемневшие глаза. — Вы кто такой, чтобы судить мои поступки?! Вы всего лишь камергер при умирающей царице, шпион, который трясётся за свой фавор! Вы ничего не знаете ни про меня, ни про Блументроста, ни про мои бумаги! Всё, что вы со своими кумушками вылизали из лекарских слухов — чушь и бред! Не смейте... слышите меня... не смейте произносить при мне имя Долгорукова! Подите прочь с моей дороги!

Рейнгольд от её яростного тычка в грудь даже замер, перехватив ртом воздух. Её палец упирался в его рёбра, и граф физически ощутил, как от этой женщины исходит чистая, первобытная и совершенно не девичья сила. Она не падала в обморок, не лебезила и не плакала, как фрейлины. Мария Кантемир стояла перед ним монументальной скалой, и этот её ведьминский, дикий гнев пьянил его сильнее венгерского вина.

Граф нервно перехватил её руку за запястье, сжав пальцы до боли, но Рита даже не поморщилась, упрямо глядя на него снизу вверх.

— Я не уйду, Мария, — хрипло выдохнул Рейнгольд на французском, и его маска циника окончательно сползла, обнажая удушающий, злой морок. — Вы сгорите в этой игре с Долгоруковыми. Ваш указ о бесплодии уничтожит Кантемиров. Меншиков вас растопчет... Скажите мне правду. Ради всего святого, скажите мне чистую правду — вы взаправду были от него тяжелы?