Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 196 – Есения Серафим

— А Голицын-то, глядите! Как он коней заложил на повороте! — с набитым ртом, отчаянно жестикулируя, орал Чернышёв. — Я думал, мы все в Неву ухнем! Шереметев, твои сани чуть в наши не вписались!

— Зато мой серый в яблоках шёл чистым аллюром! — азартно перебивал его цесаревич Пётр, беззаботно слизывая мёд с пальцев и упрямо толкая локтем Прозоровского. — Иван, признай, я бы тебя обогнал на заставе, если бы седло не съехало! Скажи, Мария Дмитриевна, я ведь первый к балюстраде прилетел?

Тоненькая белокурая Мария Головкина, раскрасневшаяся и счастливая, звонко хихикала, подкладывая сухие салфетки в рукава Меншикова, который с самым безбашенным видом хвастался, как ловко он увернулся от ритиного снежка. Миша Волконский, окончательно потеряв страх перед взрослыми пажами, азартно чертил прутиком на насте план новой снежной крепости, а мальчишки согласно гудели над его чертежом. В этот миг на Царицыном лугу не было ни Коллегий, ни Сената, ни Тайной канцелярии — только чистая, звенящая юность.

Маргарита сидела на краю голицынских саней, откинувшись на вишнёвый бархат и поджав под себя ноги. Она тихо, блаженно улыбалась, глядя на этот счастливый момент дворянских недорослей. Голова ещё приятно кружилась от бешеной скорости, а в груди разливалось горячее, согревающее тепло.

Иван Долгоруков опустился перед ней на колени прямо в сугроб. Восемнадцатилетний гвардеец бережно, словно хрупкую драгоценность, забрал её озябшие, мокрые ладони в свои огромные, горячие руки. Он аккуратно стянул с неё промокшие перчатки и принялся растирать её тонкие пальцы своими ладонями, делясь собственным, бьющим через край гвардейским жаром. Иван смотрел на неё снизу вверх — преданно и так отчаянно, словно во всём этом заснеженном Петербурге, среди этого мальчишеского гвалта и криков, кроме неё больше вообще никого не существовало.

Между ними в эту минуту произошло то, о чём оба молчали, но что лавиной накрыло их после ночного кошмара. Это было безмолвное, абсолютное доверие. Иван не задавал вопросов про Меншикова, про Лёвенвольде или про растерзанную спину — он просто был здесь, готовый служить ей щитом и согревать её пальцы до тех пор, пока она сама не велит ему уйти.

— Вам тепло, Мария Дмитриевна? — негромко, так, чтобы не глушить болтовню цесаревича, спросил он. Его дыхание поднималось густым белым паром, а глаза блестели под козырьком треуголки. — Щека вон совсем замёрзла. Извольте чай пить, пока Данилыч за цесаревичем полки не прислал.

— Тепло, Ваня, — ласково и тихо ответила Рита, впервые назвав его так, как назвала на вершине ледяной горы.

Она не стала убирать свои руки из его ладоней. Рита смотрела на его раскрасневшееся лицо и понимала: пускай у этого влюблённого мальчика сейчас нет вельможной власти в Совете, но его слепая, фанатичная любовь — это самое надёжное оружие, которое защитит её салон на Миллионной наперекор всем дворцовым хищникам.

Иван осторожно выпустил её ладони, только когда слуга поднёс на серебряном подносе фарфоровую чашку с обжигающим чаем. Гвардеец бережно принял её, проверил, не горячо ли держать, и лишь затем передал Рите. Он сам отломил для неё кусок пышного, сочного калача, согретого самоварным жаром, и проследил, чтобы она сделала первый глоток. Заметив, что февральский ветер снова начал поддувать под полы саней, Иван тут же подхватил тяжёлый шерстяной ковёр. Он бережно, укутал её ноги до самых колен, расправляя каждую складку бархата, словно выполнял самый важный в своей жизни гвардейский устав.