Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 197 – Есения Серафим

Сделав всё это, Долгоруков не поднялся. Он так и остался сидеть у её ног на краю голицынских саней, уперевшись ладонями в обледенелую подножку. Полы его суконного кафтана тонули в сугробе, треуголка валялась рядом на насте, а сам он неотрывно, преданно смотрел на неё снизу вверх, удерживая её взор.

Рита невольно засмотрелась на него. Иван в этот миг был поразительно, ошеломляюще хорош. Раскрасневшийся от лютого мороза, с белокурыми волосами, волнами уходящими в аккуратный офицерский хвост, с яркими, горящими юношеским азартом глазами — он воплощал в себе всю безудержную, дикую красоту своего Галантного века. Парень был безумно, даже фанатично влюблён в неё, и это чувство делало его взгляд глубоким и сильным. Но внутри Риты, наперекор всей этой нежности и его заботе, по-прежнему царила глухая пустота. Она понимала, что совершенно не заинтересована в нём как в мужчине. Её сердце, разорванное утренним предательством Лёвенвольде, молчало. Иван был её лучшим щитом, её преданной фигурой на дворцовой доске, но не более.

Внезапный грохот мальчишеского смеха и звон фарфоровых чашек в одну секунду разбили их мнимое уединение.

— Гляньте, гляньте! — Пётр Алексеевич, уминая крендель с мёдом, весело ткнул пальцем в сторону голицынских саней. Его глаза озорно сощурились, а на лице расцвела наглая, чисто мальчишеская улыбка. — Ванька-то наш в Марию Дмитриевну влюбился! Гвардеец, а у ног фрейлины сидит, словно ручной пёс на ассамблее! Одоевский, Шереметев, смотрите, каков фаворит!

Пажи дружно загоготали, Голицын сочно хмыкнул, а Прозоровский принялся шутливо подталкивать цесаревича локтем. Великая княжна Наталья Алексеевна, заметив, как от этих слов мгновенно вспыхнула и натянулась струна между взрослыми, строго нахмурила бровки и сделала брату резкое замечание:

— Полно тебе глупости баять, Пётр! Веди себя прилично, ты же будущий государь, а не трактирный завсегдатай! Изволь замолчать немедля!

Но Иван Долгоруков шутку цесаревича не поддержал. Его лицо в один миг посерьёзнело, улыбка растаяла, а в глазах вспыхнул тот самый упрямый огонь, с которым он вчера уходил с Миллионной. Не раздумывая ни секунды, гвардеец резко подался вперёд, буквально закрывая своим широким плечом Риту от ухмыляющихся пажей и царского взора. Он вскинул голову и твёрдо, на всю Галерную набережную, произнёс:

— А в том нет ничего зазорного, ваше высочество! Коли изволите знать, я Марию Дмитриевну всем сердцем чту. И ежели она позволит... я готов прямо сейчас, пред Богом и Сенатом, замуж её позвать! И пускай весь двор об этом ведает!

За столом мгновенно воцарилась звенящая, мертвенная тишина. Мальчишки застыли с кренделями в руках, у Одоевского округлились глаза, а Натали Шереметева испуганно прикрыла рот муфтой. Это было уже не мальчишеское ухаживание — фаворит цесаревича прилюдно объявлял о браке, напрочь ломая все кулуарные расчёты своих старых князей-родителей, которые уже вовсю вели переговоры о его помолвке с Шереметевой.

Маргарита от такой безумной наглости нахмурилась. Она мгновенно просчитала, какой катастрофой для её субботнего салона обернётся этот преждевременный, фанатичный порыв. Старые Долгоруковы сотрут её в порошок, узнав о таком ультиматуме сына, а Меншиков решит, что она перехватила фаворита ради собственной выгоды.