Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 24 – Есения Серафим

Рита чуть наклонила голову, будто оценивая, насколько глубоко вошла стрела.

— Лекарь ведь сказывал, что горячка болотная сушит мозг, но вы… вы никогда не интересовались ничем, кроме шёлковых робронов и парижских помад.

Рита сделала глубокий вдох, сохраняя внешнее хладнокровие, хотя узелки её мыслей лихорадочно завязывались в новую тактическую схему. Она решила прекратить эту игру во французские кулуары. Пора было переходить к делу.

— Горячка действительно многое изменила, Антиох, — тихо сказала Рита, возвращаясь к русскому языку. — Из головы выветрились светские глупости, а с ними кое что важное. Мне нужна твоя помощь.

Юноша прищурился. Надменность не сходила с его бледного лица, лишь плечо нервно дёрнулось.

Внезапно он перешёл на греческий:

— Μιλάς ακόμα ελληνικά, Μαρία,(«Ты всё ещё говоришь по-гречески, Мария?»)

И, не дав ей опомниться, тут же резко перешёл на беглый, певучий итальянский:

— O forse ricordi i versi toscani со sciocchezze che il padre ci leggeva nell'infanzia?(«Или, может быть, ты помнишь тосканские стихи с глупостями, которые отец читал нам в детстве?»)

Внутри у Риты всё заледенело. Её журналистский опыт дал осечку: в её багаже были английский и французский, но не греческий и не итальянский. Разрыв между её памятью и прошлым Марии Кантемир стал опасным. Младший брат устроил ей ловушку.

— Не паясничай, Антиох, — холодно отрезала она по-русски, глядя ему прямо в глаза. И не став юлить продолжила: — Я не понимаю ни слова. Лихоманка выжгла память сильнее, чем думают лекари.

Юноша вздрогнул. Челюсть дёрнулась — он не ждал такой прямой честности. Пальцы, покрытые пятнами чернил, судорожно сжались, и он подался вперёд.

— Как… не понимаешь? Ты с детства говорила по гречески лучше, чем по русски. Итальянский переняла от батюшки. Ты шутишь со мной, Мария?

— Не шучу. — Рита потянула к себе пачку «Ведомостей» и сенатских докладов. Бумага сухо хрустнула. — Смотри. Я вижу закорючки и иероглифы. Не могу сложить буквы в смысл. Я слепа, Антиох. Заперта в этом доме и не понимаю этого языка.

Она выдохнула — и в этом вздохе было облегчение. Наконец то можно открыто сказать о своей беде, хоть этому надменному мальчишке. Скрывать этот ментальный раскол в одиночку посреди этой болотной сырости было уже невыносимо.

— Выходит, ты ничего не помнишь? — тихо спросил он, ошарашенно глядя на сестру.

В его голосе вместо прежней злости проступило чистое, исследовательское любопытство. — Ни про наши дмитровские земли, ни про мачеху нашу, Анастасию Ивановну? Мы ведь с ней судимся уж который год из-за отцовского наследства. Покойный государь Пётр Алексеевич… выказал ведь своё высочайшее повеление и почти всё батюшкино имущество отписал ей, второй жене. А братья наши, Константин с Матвеем, с этой волей не согласны. Они по судам и Сенатам без устали ходят милости вымаливают, да только долгов накопили больше, чем той земли осталось. Сербан только не участвует в этом. Да что толку деньги он не прочь потратить.

— Ничего не помню, — отрезала Рита, сильнее прижимая пальцы к подлокотнику. Серебряный ободок кольца Кантемира холодил кожу, напоминая о реальности капкана. — Но я точно знаю, что Константин с Матвеем готовы продать меня Меншикову ради этих судов. Мне нужны твои глаза, Антиох. Принеси мне бумаги отца: указы, письма, векселя. Ты ведь умеешь читать эту чёртову скоропись. Переведи мне их на понятный язык. Давай заключим сделку. Ты поможешь мне прозреть, а я… я помогу нам всем не пойти по миру.