Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 30 – Есения Серафим

— Ишь ты, заговорила, Мария Дмитриевна, — прошипел он с опасной издёвкой, и прежняя наглость вернулась на лицо. — «Конюшенные манеры»… «шут». Раньше ты сама первой сплетни собирала да шпильки в причёски вставляла. Три недели в постели не сделали тебя святой. Помни: при дворе холодность не спасёт. Таких гордячек быстро на место ставят. Будешь нос задирать — останешься без земель и кавалеров, будешь с девками в углу квас пить.

Рита не отвела взгляда. Хаос в голове постепенно стихал, уступая место чистой, холодной злости. Естественно он не знал о подмене — но видимо интуитивно чувствовал: перед ним уже не прежняя Мария.

Карета резко качнулась — Рита едва не ударилась тяжёлой короной из косы о деревянный косяк. Жемчужные нити в волосах тихо звякнули от толчка. За окном сквозь плотный молочный туман проступали огромные контуры парадных фасадов. Факелы у входа тускло полыхали в сырых сумерках, выхватывая из темноты ливрейных лакеев и гвардейских часовых при шпагах.

Стук колёс изменился: экипаж въехал на внутренний брусчатый двор и замедлил ход. Лошади тяжело захрипели, роняя пену, и с коротким скрипом замерли у крыльца. Пять минут пути истекли. Большая, смертельно опасная игра Риты в самом сердце империи официально начиналась.

Дверца распахнулась с тяжёлым жестяным лязгом. В сырой полумрак ворвался пронзительный ледяной воздух Балтики. Рита невольно содрогнулась: влажный сквозняк безжалостно лизнул оголённую шею и грудь, едва прикрытые жемчужной нитью.

Она сделала короткий вдох, удерживая осанку под тяжестью парадного роброна и собольего контуша, и приготовилась к выходу.

Юноша спрыгнул на брусчатку первым, даже не подумав подать ей руку. Этот эгоистичный нахал лишь нагло насвистывал какой-то салонный мотив — и ни капли сочувствия. Рите пришлось спускаться самой. Узкий мыс атласной туфли скользнул по мокрой подножке, высокий каблук-рюмочка опасно подвернулся на раскисшей соломе. Она судорожно вцепилась пальцами в шёлковой перчатке в холодный край дверцы. Ладонь ощутила серебряный ободок перстня — и Рита сделала шаг вперёд, на сырую брусчатку.

Вокруг, укутанный плотным туманом, высился монументальный Зимний дворец. Огромные каменные своды крыльца казались зловещими исполинами, уходящими в серое питерское небо. По обе стороны гранитной лестницы застыли гвардейские часовые в тяжёлых суконных епанчах. Десятки смоляных факелов в железных кольцах яростно шипели и трещали, роняя жирные чёрные капли гари прямо на грязную соломенную подстилку булыжной мостовой.

Она подняла голову, собираясь сделать следующий шаг, и в ту же секунду весь окружающий мир вокруг неё мгновенно померк, смазался и перестал существовать. Остался только он. Один-единственный человек на самой верхней ступени дворцового крыльца, прямо под огромным двуглавым орлом.

Дыхание перехватило. Сердце пропустило удар — и тут же заколотилось с сумасшедшей силой, болезненно ударяясь о рёбра в тесном корсете. По телу прокатилась ледяная и одновременно обжигающая волна, оставив после себя крупную дрожь в руках. Тонкий шёлк перчаток не мог скрыть, как сильно тряслись её пальцы. На мгновение показалось, что из-под ног уходит сырая земля усадьбы.

Мужчина на крыльце был безупречно статен — и прекрасен той суровой, почти хищной красотой, что ломает судьбы. Высокий, широкоплечий, в мундире, густо расшитом золотым позументом, он казался властелином этого туманного склепа. Из-под треуголки с белоснежным плюмажем выбивались густые тёмные волосы — не парик, а свои, слегка тронутые рисовой пудрой. Точёное лицо с резкими скулами и волевым подбородком было бледным, а в тёмных глазах горел леденящий огонёк превосходства. От него веяло такой сокрушительной силой, что Рита застыла, не в силах шевельнуться.