Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 29 – Есения Серафим

— Мария, голубушка, — прошептал он, хватая её за бархатный рукав контуша. На лбу выступила испарина. — Не едь с ним! Он только зубы скалить умеет, ради глупой шутки под любой удар подставит! Во дворец сейчас соваться — чистый омут. Меншиков в ярости, матушка-царица больна… Ты запутаешься в именах, выдашь себя перед Остерманом! Возьми лучше меня, умоляю!

Рита посмотрела на мальчика — и впервые сквозь броню пробилась тёплая жалость. Из всей стаи хищников лишь этот поэт искренне переживал за её жизнь. Она мягко коснулась его руки.

— Нет, Антиох, — тихо, но непреклонно ответила она. — Твоё место здесь, у шкатулки отца. Кто-то должен караулить бумаги, пока туман вокруг усадьбы не рассеялся. Не бойся, я не пропаду.

Тяжёлая дубовая дверца кареты захлопнулась с пушечным треском. Железная ручка снаружи звякнула так резко, что Рита невольно вздрогнула.

Плотный синий шёлк роброна занял почти всё сиденье. Жёсткий лиф корсета мешал дышать, узкие атласные туфли на каблуке-рюмочке немилосердно давили пальцы. Рита заставила себя замереть, мысленно фиксируя рефлексы прежнего мира, и перевела взгляд на окно.

Она осторожно отодвинула кожаную шторку, вглядываясь сквозь мутное стекло в раскисший от дождей двор. В сером осеннем тумане у крыльца стояли Константин и Матвей. Оба молча провожали экипаж взглядами, полными глухого, брезгливого раздражения. Из прихожей залы размашистым шагом вышел её таинственный попутчик — и застыл рядом с ними, будто ещё одна тёмная фигура в этом сером мареве.

Отвесив братьям шутовской поклон, он бесцеремонно ввалился внутрь кареты. В воздухе мгновенно разлился запах дорогого табачного дыма. Братец продолжал вертеть в холёных пальцах мочёное яблочко. Он уселся напротив, нагло вытянув ноги в ботфортах — каблуки едва не задели атласные туфли Риты. Экипаж качнулся на рессорах, кучер свистнул, и колёса с дробным стуком покатились по грязной мостовой.

Поездка до Зимнего дворца длилась всего пять минут, но для Риты каждая секунда в этом душном, качающемся ящике становилась ментальной дуэлью с физическим дискомфортом.

Брат первым нарушил тишину — с хрустом вгрызся в мочёное яблоко.

— Ну что, сестрица, молчишь, точно на плаху везут? — протянул он, скользнув взглядом по её лицу. — Гляжу, пудру сегодня не наложила. Решила предстать пред очи двора в «натуральном» виде? Смелая стратегия. Жаль, корсет за три недели усох — шнуровка на первом же балу лопнет, когда перед кавалерами кружиться станешь. Ещё и рубины растеряешь, что государь дарил.

Внутри у Риты всё сжалось, сердце заколотилось, ладони под бархатными перчатками мгновенно взмокли. Но она даже не шевельнулась. Пальцы сами собой стиснули серебряный ободок перстня Кантемира — этот холодный металл вернул ей опору.

— Твои скабрезные остроты утомляют сильнее лихорадки, — сухо, с нажимом Марджори отрезала Рита, удерживая ледяной тон. — Полно паясничать, точно уличный шут. Зубы лучше на яблоках тренируй. Кафтан на тебе французский, а манеры — конюшенные. Старшие братья делом заняты, а ты только юбки глазами провожаешь.

Юноша от такой неожиданной, высокомерной отповеди удивлённо приподнял бровь, причём его наглая усмешка на секунду исчезла с лица. Братец лениво отбросил огрызок яблока прямо в угол кареты. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени, и его карие глаза сузились, превратившись в две тёмные щели породистого хищника.