Онлайн книга «Метафора»
|
Облецкий рассказал о разговоре с Минихом, про почти дюжину заболевших и заключение смотрителя Аптекарского огорода. — Поветрие? — недоверчиво переспросила Алина. — Так и сказал? Облецкий развел руками: — Как услышал, так и передаю, — и добавил про готовящиеся снадобья для предупреждения эпидемии и приказ гарнизону и патрулям всенепременно принять таковые, едва их доставят. Наступила тишина, в которой каждый думал о своем; трещали свечи и бараньи кости, перемалываемые мощными челюстями Генриха Генриха, и тут Алина спросила: — Павел Андреевич, сколько человек в гарнизонном полку? — Тысяча триста, если не считать инвалидов. — А в полиции? — Не больше сотни. — Стало быть, получается, что для предупреждения редкой хвори всего за сутки лекари Аптекарского огорода собираются сделать почти полторы тысячи порций лекарств? Все продолжали молчать — но уже по-другому. — Даже если они их из палых листьев и грязи лепят, за сутки просто рук не хватит сделать такое количество, — продолжала Алина, — если только… — Если только они не заготовили их заранее, — закончил Облецкий. — Сильно заранее. Огромный кусок головоломки с ходу встал на место: жуткие, устрашающие припадки — не инфлюэнца какая-то, даже не холера; лазутчики, проводившие разведку северных подступов; заранее заготовленные снадобья и очень вовремя сделанное предложение напоить ими гарнизон и полицию. — Похоже, сударь, мы с вами все же наведаемся в Аптекарский огород, — сказал Облецкий Брану. — Полагаете, удастся получить разрешение? — Нет. — Облецкий разгладил усы. — Придется без него обойтись. ГЛАВА 7, которая начинается с рассуждений, а заканчивается неожиданной встречей и барабанной дробью В жизни есть два истинных чуда: творчество и любовь. Все прочее уже объяснено или непременно будет объяснено наукой, и только эти два чуда, составляющие самое прекрасное и восхитительное, ради чего стоит жить, никак не желают без остатка делиться на рациональный разум, сколько бы он ни предлагал объяснений тому, как возникает образ и чувство. Для первого порой достаточно сна, случайного слова, запаха прелой листвы, чтобы из них родились роман или поэма; второе может возникнуть от легкого касания рук, вопроса, заданного на темных аллеях, и остаться потом на всю жизнь. Если бы я писал эту повесть-шкатулку как отдельную книгу, то непременно посвятил бы немало страниц рассказу о том, как Алина ступила на борт брига «Сирена», как Люция поделилась с ней местом в крошечной каморке на юте; как молодой приватир Роберт Бран, верный правилам этикета или, может быть, поддавшийся очарованию изумрудно-зеленых глаз, пригласил юную травницу на ужин в капитанскую каюту; описал бы беседу, в которой они узнавали друг друга, взаимно отдавая должное образованности и остроумию, и как потом они стояли вдвоем на корме, под широко распахнувшимся, ясным и звездным небом, и капитан совершенно случайно, на миг, невзначай коснулся руки Алины — а она на миг ее задержала. Но увы — я никогда уже об этом не напишу, как и о многом другом, а потому вам придется только поверить или представить то самое волшебство, которое происходит само и внезапно и которое сейчас заставляет капитана Брана, сидящего у руля на корме черной шлюпки, смотреть на Алину совершенно особенным образом, а ее, напротив, избегать таких взглядов, чтобы не выдать, как сильно начинает биться ее сердце. |