Книга Метафора, страница 56 – Константин Образцов

— Нам нужно покинуть Остров, — сказала Алина. — Пожалуйста, ни о чем не спрашивай и не спорь, доверься мне. Минут через тридцать, когда отойдем подальше от берега, ты сам все поймешь.

Я вспомнил двух стрелков, устроивших бойню в «Светлячке и реторте», клоуна с молотом, крылатую леди Годиву в компании назгулов и счел за благо не спрашивать и не спорить.

— Идем двумя баркасами, — сказал Вова Якорь. — Впереди Верещагин: сейчас ночь, а он лучше всех знает фарватер, будет лоцманом.

— Как свои пять пальцев! — Верещагин растопырил ладонь, на которой не хватало мизинца, и расхохотался.

— С ним мотористом Сева Чахотка, — продолжал Вова. — На втором баркасе я и Индеец, ну и вы со мной. Сван остается на базе, прикрыть, если что.

В черном пространстве над морем зловеще клубился сырой, тяжелый туман. Верещагин забрался в рубку баркаса, на корме которого виднелась полувыцветшая надпись «Тверь», Сева Чахотка ловко нырнул в люк машинного отделения. Мы тоже стали подниматься по деревянным сходням, сброшенным с борта на пирс; перила отсутствовали, я шел последним, немного замешкался, и Алина протянула мне руку.

Сван сбросил с кнехтов петли швартовочных канатов. Затарахтели моторы, желтые лучи прожекторов пронизали тьму, легли на черную рябь, словно полосы лунных дорожек. Далеко слева в вышине тускло мерцали маячки западной и северной вышек, а справа едва виднелись леса, покрывающие берега каменных фьордов и шхер на востоке. Впереди мелькали огни на юте «Твери», позади удалялся, становился как будто игрушечным рыболовецкий ангар, и я подумал, что впервые за год на Острове оказался так далеко от берега. В рубке заскрипела рация, и голос Верещагина произнес:

— Вышел на ось фарватера, прием!

— Понял, — отозвался Вова, — идем у тебя в кильватере.

— О нет, — вдруг сказала Алина. — Нет, нет, нет!

На экране часов полыхало огненно-красным.

— Стоп-машина! — закричала она. — Вова, стоп!

Вова Якорь дернул на себя рукояти машинного телеграфа. Алина ворвалась в рубку, схватила рацию и закричала:

— Верещагин! Уходи с баркаса!

Внизу заклокотал и смолк двигатель, наш борт стало разворачивать лагом по курсу; я смотрел на удаляющиеся кормовые огни; из рации сквозь шорох помех донеслось:

— Что? Не понимаю, — и через секунду, — сейчас подойдем поближе, Алина Сергеевна…

В этот момент во мраке коротко полыхнуло темным пламенем, на месте, где только что была «Тверь», взметнулся фонтан белой пены, и через мгновение грохочущим эхом прокатился над черной водой звук мощного взрыва.

— Верещагин, уходи с баркаса!.. — кричал, лежа за пулеметом, красноармеец на экране черно-белого телевизора, стоящего на четырех высоких полированных ножках. Тихая старушка сидела перед ним в кресле; из-за высокой спинки были видны седые кудряшки и худенькое плечо в пестром теплом халате. Над застеленной вытертым покрывалом тахтой растянулся ковер с медведями в сосновом лесу; бледный свет мартовского неяркого дня проникал сквозь тюлевые занавески, заросли колючих алоэ и кудрявой герани, чуть касался фарфора в серванте и выцветшей фотографии на желтых обоях, с которой смотрел молодой офицер в фуражке и гимнастерке без погон.