Книга Усадьба Сфинкса, страница 307 – Константин Образцов

Прах воткнул свой обломок ветки в болото рядом с застывшей темной водой, и мы зашагали обратно. Граф подошел ко мне, протянул руку и негромко сказал:

— Благодарю.

Я ответил рукопожатием и мысленно отметил для себя, какой по счету была эта благодарность, которую, к сожалению, как и все прочие, дурацкая щепетильность Графа мешала конвертировать во что-то иное, кроме глубокой и бесполезной признательности.

На пустоши я немного отстал от других, торопившихся успеть разбудить молодых господ к утреннему моциону. Неожиданно со мной поравнялся Скип. Он покосился на меня и сказал:

— Ты молодец, здорово все придумал.

— Спасибо.

— И здорово, что не стал подставлять Графа в этой теме с Захаром и передатчиком. Это низко, он такого не заслужил. Если бы ты поступил так, я бы тебя убил.

Я пожал плечами.

— Ну хорошо, что не пришлось.

— Да, – согласился Скип. – Хорошо.

— Откуда узнал?

— Лиза рассказала.

— Слушай, Скип, – спросил я, – а про Марию Аристарховну тебе Лиза рассказывает что-нибудь?

Скип улыбнулся.

— Лиза не дура, и про нее предпочитает помалкивать.

Он подмигнул и ушел вперед. Из пустоты наверху еле слышно донесся протяжный тоскливый крик – то припозднившийся птичий клин тянулся на юг.

Вечером после ужина в Усадьбе Сфинкса было необычно тихо. Из Верхней гостиной не доносилось ни взрывов хохота, ни азартных выкриков, ни голосов молодых господ, наперебой зовущих по именам своих фирсов. Играть стало не с кем и не на что. Я заглянул в казарму: койка Петьки была гладко заправлена серым байковым одеялом, Граф что-то писал за столом, Резеда лежал с книгой, Прах и Скип скучающе передвигали фигуры на маленькой шахматной доске. Все молчали. Когда я поднимался обратно к себе, мне послышались какие-то странные звуки: кажется, в Верхней гостиной кто-то все-таки был. Я прошел через Китайский зал и остановился у раскрытых дверей: теперь отчетливо были слышны громкие всхлипы. В полумраке гостиной я не сразу заметил Василия Ивановича: он забился с ногами в большое кресло в углу и плакал навзрыд, уткнувшись лицом в колени. Щуплые плечи тряслись от рыданий. Я смотрел на мальчишку, проливающего слезы о садисте и психопате, и думал, что обо мне так плакать не станет никто.

Минуло воскресенье; потянулись бесконечные дни. С моря постоянно задувал такой сильный ветер, что из окна своей комнаты я мог различить белую от пены полосу штормового прибоя; он нес пронизывающий холод, едкий запах соленой воды и бесконечные облака ледяной мороси, которой дышало низкое серое небо. Камины в холлах топили теперь ежедневно; в коридорах и залах к привычно витавшему там духу тления добавилась духота от дыма и гари; Дуняша сбивалась с ног и выходила подавать завтрак чумазой. Утро во вторник началось со скандала и криков у нас в коридоре: видимо, за ночь ветер нагнал морской воды в канализационный дренаж, старая система не выдержала, и унитазы туалетов на всех трех этажах извергли наружу содержимое древних фановых труб. Из водостоков раковин и душевых сочилась багрово-черная жидкая грязь. Герасим в огромных, до пояса, сапожищах метался от подвала до третьего этажа и обратно, пятная лестницы и стоптанные ковры фекальными нечистотами. Молодые господа грозили всем подряд поркою на конюшне, в то время как Аристарх Леонидович укрылся от катастрофы у себя в башне.