Книга Лучше не знать, страница 135 – Виктория Шмелева

— Ну во-от… – разочарованно протянул Петр. – Я-то думал, интрига будет, а тут поножовщина, как в девяностые. Ничего романтичного. Нечего было на рожон лезть! Да еще латынью этой судьбу дразнить.

— Данилыч, подожди ты с выводами! – перебил его Федор. – Терентий Авдеевич, история ведь на этом не закончилась?

— Не закончилась, Федор Назарович, – Пыж аккуратно вернул табличку в стопку. – Братья нашего героя решили заказать ему памятник на могилу и выбрали в качестве эпитафии его любимое изречение. Когда старший прибыл на кладбище, чтобы навестить усопшего и вместе с мастером сделать замеры, оказалось, что могила разрыта, а гроб пуст. Как вам такой финал, Петр Данилович?

— Э-э… Что значит «гроб пуст»? – нахмурился Щелыгин. – Почему?

— Скорее всего, тело украли для патологоанатомических целей, – заметил Федор. – В то время промышляли могильные воры или, как их тогда называли, трупокрады. Бизнес, конечно, нелегальный и опасный, но деньги им, между прочим, платили немалые.

— Чернуха какая-то, – скривился Петр. – Но, может, он все-таки выжил и сбежал? Мало ли, били да не добили.

— История сие умалчивает, друзья мои, – развел руками Терентий.

Выражение его лица было странным – немного отсутствующим и вместе с тем сосредоточенным, будто он изо всех сил старался поймать за хвост ускользающее воспоминание. Однако пару мгновений спустя Терентий моргнул и улыбнулся:

— Как бы там ни было, со смертью в этой истории и правда не все закончилось. А памятник с эпитафией братья нашему герою все-таки заказали. Он и по сей день стоит на том погосте – как своеобразное напоминание о вечности и судьбе. Вот и я добавил эту табличку в свою коллекцию. Не хотите ли взглянуть на остальные?

Федор и Щелыгин с готовностью согласились.

Изречения на табличках попадались очень разные. «Несравненной матери от любящей дочери» (надпись на старинной безымянной могиле прошлого века) и тут же современная «Многие много знают, но никто не знает всего», а следом: «Судьбе иск не предъявишь». Интересно, два последних – проявления души самих усопших или их родственников? Федор достал из ящичка еще несколько плашек. Надписи от простеньких до пафосных, от глубокомысленных до абсурдных и даже смешных, например: «Я не роза, не малина – не завяну никогда».

— М-да, – покачал головой Федор. – Покойница была особой неунывающей, надо полагать. Но скончалась молодой.

— Вот вы, сударь, возможно, подумаете, что такие слова – пошлость, – негромко заметил Пыж, взяв из его рук табличку. – А между тем это написано от всего сердца и потому ценно чистотой помысла и чувства.

Следующим попалось: «Я нелепое сокровище, я ласкающийся еж».

— Что за чудо-юдо? – вытаращил глаза Щелыгин. – Это чья ж могила-то? Кто так написал?

— Так это из песни Никитиных! – вспомнил Федор.

Мать иногда слушала пластинки бардов и даже как-то ездила на концерт, когда Федор был маленький. Сколько ни старался, он не понимал содержания этой песни. Вроде бы все слова знакомые, а смысл ускользает. Строчка про ежа была самая странная и потому запомнилась. Похоже, усопшей песня нравилась.

— Чего только не придумают! – проворчал Петр. – Всякое мне Терентий Авдеевич показывал, но чтобы ежом себя добровольно окрестить?!

— А вот, изволите видеть, тоже занятный экземпляр, – Пыж извлек из ящичка еще одну дощечку и прочел: – «Одной ногой в могиле».