Книга Лучше не знать, страница 137 – Виктория Шмелева

Все трое, должно быть, являли забавную картину: кладбищенский сторож, краснодеревщик и школьный учитель, жарко спорящие в полуосвещенной мастерской. Однако Федор все чаще ловил себя на мысли, что давно ему не было так уютно, как в вечера, когда проводились заседания кружка.

* * *

Однажды за чаем речь зашла о краеведческих музеях. Кое-где их начали восстанавливать, выделяли финансирование. Федор вспомнил усадьбу в Беляново и несостоявшиеся экспонаты, которые они тогда видели не только в деревенских домах, но и на развалах местного рынка. Интересно, что сталось с полуразрушенным домом и кроватью, в которой он тогда так замечательно высыпался?

Отключки сейчас случались реже, но иногда силы у Федора словно закачивались, и он по несколько дней с трудом волочил ноги. Работа и ответственность за класс заставляли его держаться, однако в такие дни было непросто. Когда удавалось поспать, он довольно быстро приходил в себя, хотя все равно частенько вспоминал, как славно ночевал в той давней поездке. Неужели все дело в кровати? Может ли такое быть? Пришлось обратиться за советом к Терентию и Петру.

— Сочувствую вам, Федор Назарович! Еще Гиппократ, помнится, говорил, что если сон и бессонница сверх меры, то это уже болезнь, – заметил Пыж. – Негоже вам, такому молодому человеку, страдать возрастными недугами. Надо как-то помочь вашему горю.

Он отхлебнул чаю из высокой кружки и задумчиво посмотрел на Федора. Его левая рука и контур щеки вдруг замигали мелкими серебристыми точками, будто гирлянды из крохотных фонариков. Продолжалось это секунд десять, а потом резко прекратилось.

Федор потер веки. Неделя выдалась непростая: проверочные работы сразу в нескольких классах – и сидеть над ними приходилось по ночам. Вот и результат. Мозги будто плавают в густом клее, и в глазах уже мерцает.

— А что тут думать? – вклинился Щелыгин. – Федор Назарыч, сможешь изобразить ту чудо-кроватку? Хотя бы схематично?

Он принес из соседней комнаты лист бумаги, карандаш, ластик и разложил на столе перед Рябинцевым.

— Рисовальщик из меня тот еще, но я попробую. – Федор поморгал, чтобы прогнать сонливость, и придвинул к себе лист.

— Попробуй, попробуй! – подбодрил его Петр. – Попытка не пытка. Есть у меня одна идейка…

— Читал я про такие кровати, – произнес Терентий. – В былые времена заказывали их из Европы. Причем не только как дань моде. Еще Аристотель утверждал, что человек – животное общественное, а кровать-ящик – ярчайшее тому возражение. Что это, если не стремление отгородиться от мира, почувствовать себя в безопасности, обрести, как нынче говорят, личное пространство?

— Личное пространство – это, ясное дело, хорошо. Но если у человека, скажем, клаустрофобия? – Петр поежился. – Видал я подобные штуки в книжках. Красивые есть – глаз не отвести. Только я в такой спать бы не смог.

— Вот, закончил! – Федор обвел рисунок толстой линией, чтобы было поровнее, и положил карандаш.

— Ну ведь точь-в-точь конура собачья, не в обиду тебе будет сказано, Федор Назарович, – Щелыгин взял лист и протянул его Терентию. – Это я не про твои художественные способности, а про сам принцип: со всех ведь сторон закрыто, и дверка узенькая, как в склепе. Не страшно тебе спать-то было?

— Совсем нестрашно. Уютно даже, – улыбнулся Федор. – Я сразу вырубился, и все. Даже не подумал про склеп.