Книга Лучше не знать, страница 42 – Виктория Шмелева

Что же до любви, то даже малой толики ее отец никогда не выказывал, ограничивал Викентия во всем, заставил чуть ли не аскезу принять, словно в монастыре, и, судя по подслушанным разговорам, именно сына винил в смерти жены. Уж не потому ли старый сквалыга в конце концов выгнал его из дома? Или кто из слуг донес старику о карточных долгах? Сам-то папенька был горазд на подобное в молодых летах, а теперь словно позабыл о своих подвигах.

Викентий вздохнул, подобрал табакерку с пола и задумчиво повертел ее в руках. На крышке улыбались друг другу румяные пастушок и пастушка в окружении цветов и сказочных дерев. Рядом паслись игрушечные овечки, а над ними на бледно-голубом эмалевом небосводе кучерявились веселые облачка. Благодать, да и только! Вот если бы жизнь Викентия хоть немного напоминала сию идиллию! Но удел мирской есть страдание.

Вздохнув второй раз, Викентий нажал на потайной рычажок, и крышка откинулась. На внутренней стороне поблескивали две крупные гордые литеры с изящными хвостами-завитушками: «В» и «Ч». Это он недавно приказал выгравировать – для солидности. Одинокие и непонятые души вынуждены сами себя одаривать, ибо о них некому более позаботиться. Викентий покачал головой, отправил в нос изрядную понюшку табаку и с наслаждением чихнул. Ах! Голова отозвалась басовитым колокольным звоном. Пришлось выждать несколько мгновений, чтобы прекратилось мерцание в глазах и постукивание злых молоточков по вискам.

Демид все это время стоял навытяжку и ел глазами хозяина, будто надеясь прочитать на его челе какое-то откровение. Гнева барина он давно уже не опасался, хоть и прикидывался дурачком. Знал, шельмец, насколько надобен хозяину, и частенько этим пользовался. Викентий снова высморкался, поморгал. Вроде полегчало.

— Ты вот что, – выдавил он, обращаясь к лакею. – Сходи-ка на кухню да попроси у Степаниды те птифуры да меренги, что к завтраку привезли. Штук шесть пусть в коробку соберет да лентой шелковой перевяжет. Что стоишь? А ну марш!

— Будет исполнено-с! Ой, запамятовал, как бишь их? Пяти… пяти… что? – Демидка запоздало выглянул из-за двери.

— Птифуры, неуч! Ладно, скажи «пирожные», – устало махнул на него Викентий.

— Слушаюсь, сударь! А Степаниде что передать? Для чего сие? Они спрашивать станут.

— А Степаниде, язве любопытной, так и быть, передай, что мой жеребец Огонек без тех самых птифуров шагу ступить не может, ветры пускает, что твой Эол, – хохотнул Викентий. – Как угостится, вмиг поправляется. Да ступай уже, дурень!

Демид тщетно пытался сообразить, что хотел сказать хозяин, и вид у него при этом был преглупый. Чистищев рассмеялся ему вслед и внезапно пришел в прекрасное расположение духа.

В самом деле, отчего унывать? Соперник побежден и предан земле. Если повезет (а должно, должно уже наконец повезти!), Лилия Николаевна Озерцева скоро сделается Лилией Николаевной Чистищевой. После недавних событий, когда Викентий вернул заблудшую дочь в отчий дом, храбро отбив ее у разбойников, и, что уж скромничать, стал народным героем, Николаю Агеевичу Озерцеву пришлось посмотреть на него другими глазами. До этого-то он, положа руку на сердце, в любезности не усердствовал. А тут согласился отдать дочь за Викентия.

На следующий же день после неудавшегося побега Лили со своим опальным женишком (ныне покойным) Викентий явился с визитом – якобы справиться о здоровье Лилии Николаевны. Ну и под конец, изо всех сил демонстрируя преданность во взоре, заявил, что жаждет породниться с семьей Озерцевых, ибо давно и беззаветно любит Лилию Николаевну. Старик крякнул, долго молчал, потом налил себе и Викентию по стопке, хлопнул свою не закусывая и сказал попросту, без политесов: