Книга Лучше не знать, страница 44 – Виктория Шмелева

— Вот! Сами изволите слышать! – Лушино личико плаксиво сморщилось. – Каждый день играют, поют, и настроение отменное, будто и не было никакого погребения. Боязно мне, барин, ой боязно!

— Так-так-так, – пробормотал Викентий, у которого тоже мороз пошел по коже от этих неуместно бодрых звуков. – И давно она?

— Четвертый день, – понизив голос, пробормотала горничная. – Я ей говорю: барышня, может, отца Леонида позвать? Дом освятить. А она смеется: не нужно. Позовем, когда время придет.

— Постой, а барин твой что? Неужто позволяет сие?

Викентий сглотнул и откашлялся. От Лушиных слов стало не по себе.

— Николай Агеевич со стряпчим по делам уехали-с, – Луша шмыгнула носом. – Дней шесть тому. А барышня без него совсем рассудком тронулась. Она…

Горничная замолчала, беззвучно шевеля побелевшими губами. Пышная грудь ее под темным ситцевым платьем в мелкий цветочек часто вздымалась от волнения, и Викентий с трудом отвел взгляд. Несмотря на мелкий рост, хромоту и некрасивость, он, ежели можно так выразиться, имел некоторый успех у девиц из прислуги и иногда не чинясь этим пользовался. Однажды он услыхал, как Луша в беседе с барышней обронила, что господин Чистищев, дескать, оченно авантажный^[6] кавалер. Узнать сие, пусть и от особы низшего сословия, было весьма приятно. Присмотревшись к Луше, Викентий вскоре уверился, что горничная, случись оказия, готова пойти дальше невинного кокетства и заигрываний. В другое время он бы непременно этим воспользовался, но в доме Лилии Николаевны Озерцевой, которую он с некоторых пор почитал уже своею будущей супружницею, приходилось обуздывать инстинкты. С трудом выйдя из задумчивости, Чистищев понял, что Луша хочет поведать что-то еще.

Тут из окна гостиной раздалось призывное:

— Луша, Лу-уша! Ты с кем там?

— Иду, барышня, иду, – горничная заторопилась. – Викентий Ермолаевич пожаловали. С визитом-с.

— Викентий Ермолаевич? Так проси!

— Я вас, барин, дождуся опосля. Шепнуть мне вам надобно два слова, – вполголоса молвила Луша и стрелой кинулась в дом.

Последовал за ней и недоумевающий Чистищев с птифурами наперевес.

Лилия Николаевна никогда не казалась Викентию красавицей. Темные глаза, темные волосы, ровная кожа, тонкий стан. Чего же еще? Но черты были мелковаты, ротик и вовсе крохотный, что куриная гузка. Кожа отдавала китайской желтизной, а острые зубки, особливо обнаженные в улыбке, делали девицу похожей на мышь-полевку. Если бы не доброта и смешливость, свойственные барышне Озерцевой, так, положа руку на сердце, и любить ее было бы не за что.

К тому же имелась еще одна… особенность. Доктора опасались вслух называть это болезнью, но по всему было видно, что никто из них не ведает, что с Лилией Николаевной такое. Эскулапы, коих Николай Агеевич приглашал по двое, а то и по трое, долго шептались, проводили консилиумы, но снова и снова разводили руками. Барышня Озерцева была весела, шустра, на аппетит не жаловалась и в общем была абсолютно здорова. За исключением того, что могла заснуть мертвым сном в любой момент, подчас на сутки, двое, а то и поболе. Добудиться ее не было никакой возможности. Приступ сна (как величали это медицинские светила) начинался внезапно. Из-за сильного переживания, из-за погодных изменений или просто так, на ровном месте. Толком никто не мог объяснить, в чем причина подобного непорядка в организме.