Книга Демон моих снов, страница 1 – Kris Bler

Морана проснулась в холодном поту, ещё до того, как за окном прокричал первый петух. В мансарде было темно, только слабый свет луны пробивался сквозь узкое окно, прорезанное в толще старой каменной стены. Она села на постели, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось слишком быстро, слишком громко — кто-то звал её по имени и не успел замолчать.

Он опять снился.

Она не помнила лица. Но помнила голос — глубокий, низкий. Он коснулся её затылка холодом зимнего ветра, проникая не в уши, а глубже: в позвоночник, в низ живота, где рождается непонятная дрожь. Он произнёс её имя — тихо, почти невесомо.

— Мора…

Она повторила это слово беззвучно, одними губами. Собственный голос показался чужим. Губы обожгло — она прикоснулась к тому, чего не должно быть в этом мире.

В мансарде пахло сыростью и сухими травами, которые мать развешивала под потолком. Узкая кровать застелена старым одеялом. В углу — стол, заваленный пергаментами, кусками угля и огарками свечей. Стены неровные, кое-где в трещинах, через которые по ночам пробивался ветер. Это был её мир — тесный, холодный. Единственное место, где она могла рисовать то, что не смела показать другим. То, что приходило во сне и не хотело уходить на рассвете.

Она встала, накинула льняную рубаху, подошла к столу. Ей был двадцать один год, но усталость от бессонных ночей залегла под глазами, сделала лицо бледным, почти прозрачным. Светлые, почти белые волосы — густые, непослушные — рассыпались по плечам, спутанные после сна. Она не заплетала их на ночь, и теперь они падали на лицо, закрывая голубые глаза — холодноватого оттенка, какой бывает у зимнего неба перед снегопадом.

Одевалась она просто: льняная рубаха до середины бедра, поверх — старенькое серое платье из грубой шерсти, затёртое на локтях и подоле. Единственным украшением служил тонкий кожаный шнурок на шее с маленьким серебряным кулоном — отцовский подарок, с которым она не расставалась. Пальцы тонкие, с въевшейся в подушечки угольной пылью — сколько ни мой, до конца не отмывалась.

Уголь лежал там, где она оставила его вчера. Всегда холодный. Но пальцы всё равно тянулись к нему. Это была единственная нить, связывающая её со снами. Она не должна была рисовать. Каждое утро давала себе слово: «Не рисуй. Спрячь. Выброси». Но пальцы сами тянулись к шершавой поверхности пергамента. Кто-то невидимый вкладывал уголь в её руку и ждал.

Она начала водить по бумаге. Сначала — пальцы, сжимающие край обрыва. Тонкие, почти прозрачные, с тёмными прожилками. Она не знала, чьи это пальцы, но рисовала их так, будто держала в своих. Дальше — изгиб спины, лопатки в напряжении. Человек готовился к прыжку. В бездну. Или к полёту. Она не знала. Она просто рисовала то, что видела во сне. И только потом добавила тени — они падали не вниз, а вверх, словно свет шёл из-под земли. Тени тянулись к потолку, извивались, и на концах их были едва заметные искры — почти гасли, но не гасли. Кто-то дышал на них.

Она рисовала его уже месяц. Каждую ночь он являлся ей — то в поле, то на пустой дороге, то прямо у кровати. Она не знала, кто он. Не знала, существует ли он на самом деле. Но каждое утро просыпалась с дрожью в пальцах и снова брала в руки уголь. Он требовал запечатлеть себя — и она не могла сопротивляться.