Книга Демон моих снов, страница 2 – Kris Bler

Внизу послышался голос матери — тихий, с надрывным кашлем:

— Морана… иди завтракать… пока хлеб тёплый…

Морана вздрогнула, быстро свернула пергамент и сунула его под половицу, где лежали десятки таких же рисунков. Десятки попыток нарисовать того, кого она не могла вспомнить. Она вытерла пальцы о рубаху, поправила спутанные волосы и спустилась вниз, стараясь ступать бесшумно.

--

В маленькой комнате пахло травами, дымом и чуть пригоревшей кашей. Мать, Элинор, сидела у очага, укутанная в старый шерстяной платок. Её руки, обожжённые копотью и сухими стеблями, дрожали, когда она помешивала кашу в чугунке. Она цеплялась за ложку, как за единственное, что ещё держало её в этом мире. Болезнь вытягивала из неё силы. Она выглядела старше своих лет.

— Опять не спала, — сказала она, не глядя на дочь. — Тени под глазами.

Она всегда говорила это, не глядя. Боялась увидеть в лице дочери то, что напомнило бы ей об отце.

— Я спала, — ответила Морана. — Просто сон дурной.

— Сны от лукавого, — пробормотала мать и замолчала.

Морана села за стол, взяла кусок хлеба, но есть не могла. Хлеб был тёплым, но тепло не проходило внутрь — останавливалось на губах и гасло. Она смотрела в окно — серое, затянутое тучами утро, крыши домов внизу, колокольню старой церкви, возвышавшуюся над городом тёмным каменным пальцем. Где-то там, за стенами, люди жили своей жизнью, не зная, что её сны полны теней.

Дверь скрипнула, и в комнату ворвалась Лив — рыжая, с веснушками на носу, с корзиной яиц в руках. Она всегда врывалась — не входила, а именно врывалась, боялась: если замешкается на пороге, холод и голод просочатся внутрь раньше неё. Шестнадцать лет, но в зелёных глазах уже теплилась та странная мудрость, которая приходит к тем, кто рано увидел нужду.

— Мама! — крикнула она с порога. — Я принесла яйца. Выменяла у соседки Марты за твой настой от кашля. Она сказала, если ещё понадобится — заходи, у неё куры несутся каждый день.

Она поставила корзину на лавку и подошла к Моране. Заглянула в лицо. Слишком близко. Так заглядывают не из любопытства — из страха потерять.

— Ты опять не спала?

— Я спала.

— Врёшь. У тебя глаза красные. Морана… — Лив взяла её за руку. Пальцы холодные и цепкие. Она держалась за сестру, как держатся за край обрыва. — Ну почему ты не нарисуешь что-нибудь светлое? Хоть раз? Луг. Или яблоки. Люди купили бы. Мы могли бы купить хлеба…

Морана медленно повернула голову и посмотрела на сестру. Голубые глаза смотрели холодно, почти безжизненно, но внутри них горело острое.

— Я не могу, Лив. Я не могу рисовать то, чего нет у меня внутри.

— А что у тебя внутри? — тихо спросила Лив. — Только тени и ночь?

Морана не спала всю ночь.

Она сидела на полу мансарды, прижав колени к груди, и смотрела на пергамент. Надпись «Да» всё ещё была там — тонкая, почти невидимая, но реальная. Она провела пальцем по буквам. Уголь оставил чёрный след на подушечке. След был тёплым. Грань между явью и мороком истончилась настолько, что она уже не бралась судить.

— Ты здесь? — прошептала она в темноту мансарды. — Ты меня слышишь?

Тишина. Только ветер гулял в трещинах старого дома, да где-то внизу скрипнула половица под шагами Лив. Морана вздрогнула — она почти забыла, что в доме есть кто-то ещё. Внизу текла обычная жизнь: глухой кашель матери, бряцанье посуды, запах травяного отвара. А здесь, наверху, пульсировало иное. Неосязаемое. Неназванное. Оно дышало.