Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 62 – Лана Фрейтаг

— Дато.

— М?

— Кому ты ночью звонил.

Он повернул стакан на столе. Один раз, на четверть оборота.

— В Кутаиси, — сказала я. — Ты сказал «декабрь». И это был не Заза.

Я ждала, что он опять уйдет в свое «спи, Надя». Я уже приготовилась злиться, и это было почти приятно, потому что злиться проще, чем бояться.

Он отложил ложку, встал, ушел в сени и вернулся с плоским свертком в промасленной бумаге, какую здесь кладут под сыр. Положил передо мной на стол и сел обратно.

Внутри лежала обычная канцелярская папка на резинке. В папке была ксерокопия бланка на грузинском, с гербом, и еще один лист, и еще, и я узнала свою собственную фотографию, ту, с загранпаспорта, где я вышла с ужасным пробором.

— Что это?

— Человека зовут Ираклий, — сказал Дато. — Он мне не друг. Он мне должен, и долг такой, что он будет делать, пока я не скажу «хватит». В декабре у тебя будет вид на жительство. По твоему настоящему паспорту, на твое имя, законно, с печатью, которую можно показать кому угодно.

Я смотрела на бумаги и ничего не понимала.

— Это же невозможно.

— Возможно. Долго и дорого, но возможно. — Он придвинул папку ко мне пальцем. — Ты сейчас никто, Надя. У тебя нет карты, нет симки, ты не можешь пойти к врачу, не можешь сесть в маршрутку, если попросят документ, не можешь выйти в Местии из лавки, если рядом остановится машина. Ты живешь на честном слове моей сестры и на том, что Циала близорукая. Так дальше нельзя.

— И ты все это делал два месяца.

— С третьего дня, — сказал он.

Я держала пальцами край папки и не могла ее поднять.

Восемь лет мне дарили сертификаты в спа и туры на выходные, и один раз кольцо, которое он выбирал сорок минут и потом рассказывал всем, сколько оно стоило. За все восемь лет никто ни разу не сделал для меня ни одной вещи, о которой я не узнала бы в тот же вечер, с подробностями.

— Почему ты не сказал, что делаешь?

— Потому что не готово. — Он пожал плечом. — Скажу, ты начнешь ждать. Ждать вредно и неприятно.

— И это все, что было в том разговоре?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Нет, — сказал Дато.

И больше ничего не сказал, и я поняла, что вот здесь граница, и она стоит ровно там, где стояла.

Я встала, обошла стол и села к нему на колени, потому что до кровати было далеко, а до него полшага, и потому что я два месяца была вежливой, благодарной и удобной, и мне надоело.

Он не удивился. Он подхватил меня под спину так, будто мы делали это каждый вечер восемь лет, и лампа над плитой качнулась от нашей тени, и я поймала его лицо ладонями и держала, пока он не перестал смотреть в сторону.

— Ты меня не отдашь ему? — спросила я.

— Нет.

— Скажи целиком.

— Он тебя не увидит, — сказал он мне в губы. — Он про тебя не спросит. Он от меня уедет и будет думать, что все прошло хорошо.

Я его поцеловала, чтобы он замолчал, потому что в этой фразе было третье дно, а мне нужна была одна ночь без третьего дна.

Он поднялся вместе со мной, придерживая под бедра, и по дороге задел плечом связку сушеного чего-то под потолком, и оно посыпалось нам на головы, сухое, пахнущее чабрецом и пылью, и я засмеялась ему в шею, и он сказал по-грузински два слова, и я даже спрашивать не стала, переводится или нет.

Ночью я проснулась оттого, что его не было.

Он стоял у окна, спиной, в одних штанах, и смотрел вниз, на деревню, где не горело уже ни одного окна. На лопатке у него шел старый шрам, длинный, неровный, я его вчера видела пальцами, а сегодня увидела глазами.