Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 65 – Лана Фрейтаг

— Кто снял?

— Он сам. Вчера вечером написал. Вежливо, извинился, все как у людей. Планы поменялись, остановлюсь в другом месте, а хозяину я позвоню сам.

— Позвонит куда, — сказал Дато. — У него нет моего номера.

У Тамрико дернулся угол рта.

— Ну вот, — сказала она. — И я об этом всю дорогу думала.

Он не двинулся с места. Стоял и смотрел на стол, на разложенные приборы, на кувшин, и я видела, как у него в голове разом обесцениваются все двадцать восемь мест в Местии, где можно лечь, и все его люди, которые есть везде. Два месяца он строил сеть, в которую Никита должен был войти как рыба. Никита в нее просто не вошел.

— Зурабу звони, — сказала Тамрико.

— Зураб скажет то же самое. Паспорта нигде не регистрировали.

— Значит, они еще не приехали.

— Значит, они приехали не в Местию.

Тамрико открыла рот и закрыла. Потом вдруг поставила сумку прямо на землю, и оттуда покатились гранаты, и она даже не посмотрела.

— Дато. В лавке Циала утром говорила. Я не придала значения, я решила, туристы.

Он поднял голову.

— Позавчера внизу у моста стояла машина. Прокатная, тбилисские номера. Двое мужчин, дорогу спрашивали.

— Куда.

— К дому Геловани, — сказала Тамрико. — По-русски спрашивали.

В сенях у них на гвозде висел старый календарь с видом монастыря, и на нем красным фломастером было обведено двадцать девятое. Я смотрела на него все утро, пока таскала посуду, и каждый раз мне становилось чуть легче, потому что до двадцать девятого было еще два дня.

Сегодня было двадцать седьмое.

Дато поставил кувшин ровно посередине стола, аккуратно, чтобы не плеснуть, и выпрямился.

— Стол убирать, — сказал он. — Гела, иди по домам, скажи, что перенесли. Скажи, бебо нездоровится.

Тамрико нервно и вымученно засмеялась.

— Ты в своем уме?

— Тамрико.

— Нет, ты постой. — Она обошла стол и встала напротив, и в руке у нее до сих пор были ключи от машины, и она ими потряхивала, как будто это ей помогало. — Сегодня к ней придут с трех сел. Циала ей платок вышивала полгода. Полгода, Дато, у нее глаза плохие, она его при свете дня вышивала по часу. Придет отец Георгий, придут Мурадовы, придут те, кого я вообще не звала, потому что здесь не зовут на девяносто лет, здесь сами приходят.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь. Ты им сейчас скажешь, что бебо нездоровится, и через сорок минут вся долина будет обсуждать, что у Геловани что-то случилось. К вечеру придумают что. К утру расскажут в Мазери. — Она положила ключи на стол, и стало слышно, как они стукнули. — Ты два месяца прячешь ее так, чтобы все было как всегда. А теперь сам ломаешь как всегда, за два часа до срока.

Дато молчал.

Я стояла с ножом в руке над горой зелени и первый раз видела, как он проигрывает. Не уступает, а именно проигрывает, потому что она была права, и он это понял раньше, чем она договорила.

— Пусть будет стол, — сказала Тамрико тише. — Пусть будет шумно, пусть будет полный двор народу. Если он поднимется сюда сегодня, он попадет на девяносто лет моей бабушки, и он ничего не сделает и ничего не спросит, потому что при таком количестве людей человек ведет себя прилично, даже такой человек.

— И ничего не увидит, — сказал Дато.

— И ничего не увидит.

Он посмотрел на дорогу у моста, потом на стол, потом на меня.

И я поняла, чем именно за это платят.