Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 63 – Лана Фрейтаг

Я не стала его окликать. Я лежала и смотрела ему в спину и думала, что женщина, которая просит человека не убивать, и женщина, которая через час обхватывает его ногами, это, по всему выходит, одна и та же женщина, и это я.

* * *

На следующее утро я проснулась оттого, что внизу завелась машина.

Было еще темно, только над хребтом небо отходило в серое, и я лежала и слушала, как звук уползает вниз по серпантину и глохнет за поворотом. Тамрико уехала в Местию затемно, как и обещала вчера: мясо, вино, зелень, свечи и обязательно тот сыр, который здесь делать не умеют. К обеду вернется.

Бебо сегодня исполнялось девяносто.

Дато стоял во дворе у поленницы, уже одетый, и колол дрова в темноте, потому что в этом доме дрова кололи всегда, когда надо было чем-то занять руки. Я вышла на крыльцо в его свитере, и он воткнул топор в колоду и обернулся.

— Она тебя зовет.

— Меня?

— Она хлеб ставит в темноте. Всю жизнь так. — Он снял с гвоздя мою куртку и подал. — Иди, я потом поднимусь.

Дом бебо стоял в дальнем конце двора, выше всех, за загоном и поленницей, и одним боком врастал в башню. За два месяца я поднималась туда, наверное, раз двадцать: отнести молоко, забрать пустое ведро, посидеть на низком стуле, пока она ставит передо мной то одно, то другое и смотрит, как я ем. Мы с ней не сказали друг другу ни одной полной фразы. Ей это, кажется, не мешало совершенно.

Башню я так и не привыкла видеть просто так. Четыре яруса, черные от времени, узкие бойницы, и в темноте она была не постройкой, а куском склона, который однажды встал и с тех пор стоит. Дато, проходя мимо, всегда трогал ладонью угол кладки. Мимоходом, не глядя, как трогают перила в собственном подъезде.

Внутри было жарко и низко. В углу на земляном возвышении горел открытый очаг без трубы, дым уходил вверх, под черные балки, и от этого потолок казался бархатным. Пахло дымом, тестом и старой шерстью, и запах был такой густой, что въелся, наверное, в самый камень.

Бебо сидела у огня, маленькая, сухая, очень прямая, вся в черном, и месила в широкой миске. Она подняла голову, и я в который раз споткнулась об это: у девяностолетней женщины были его глаза. Те же самые, до последней черточки, и смотрели так же, спокойно и до самого дна.

Она кивнула мне на второй стул, потом на миску, потом на свои руки, и я поняла и засучила рукава.

Мы месили молча. Она показывала, я делала, она перехватывала мои пальцы и ставила их правильно, и один раз шлепнула меня по запястью, потому что я давила ладонью, а надо было основанием. Тесто было теплое и живое и лезло между пальцами. Через полчаса у меня ныли предплечья, а на очаге лежали первые лепешки, и она переворачивала их голой рукой, как будто углей не существовало.

Одну она сняла, разломила и вложила мне в руки, обжигающую, и сверху накрыла своей ладонью, чтобы я не выронила.

— Кушай, — сказала она.

Я ела и обжигала небо и не могла остановиться, и она смотрела на меня с тем спокойным удовлетворением, с каким смотрят на хорошо сделанную работу. За окном светлело, внизу залаяли первые собаки, кто-то погнал коров.

Дато вошел, пригнув голову в дверях, и принес охапку дров и что-то в тряпке. Поставил у стены. Бебо сказала ему короткую фразу, он ответил одним словом и остался стоять у двери, не садясь.