Книга Портал к тебе, страница 124 – Александра Никишаева

Однажды Орелиан вошел в лабораторию именно в тот момент, когда я раскладывала все записки на столе, перечитывая их в очередной раз. Я вздрогнула и попыталась быстро, почти лихорадочно, собрать их обратно в стопку. Он остановился. Медленно перевел взгляд с разбросанных бумажек на меня. И ничего не сказал. Только улыбнулся — той самой едва уловимой, знающей улыбкой.

— Что? — резко спросила я, чувствуя, как к щекам приливает жар.

— Ничего.

— Ты сейчас явно что-то подумал.

— Я подумал, — он сделал паузу, глядя на меня с какой-то странной теплотой, — что некоторые инвестиции оказываются невероятно успешными.

— Не начинай, — пробормотала я, отворачиваясь к чертежам.

— Даже не собирался.

Он взял со стола один из моих расчетов и спокойно ушел к своему рабочему месту. Я посмотрела ему вслед, чувствуя, как в груди странно покалывает. Странный человек. Иногда мне казалось, что Орелиан замечает слишком много. Слишком точно считывает те вещи, которые я сама только-только начинала осознавать.

Постепенно эти маленькие клочки бумаги стали частью моей жизни. Я собрала их в отдельную папку. Не потому, что придавала им какое-то особое, сакральное значение. По крайней мере, именно это я настойчиво твердила себе каждое утро. Просто... мне нравился его почерк. Неровные, стремительные буквы, которые становились особенно резкими, когда он торопился. Короткие, рубленые фразы. Сухие, почти деловые шутки. Иногда — одна-единственная строка, написанная почти на полях: «Не забудь поесть». И почему-то именно её я перечитывала чаще всего.

Когда лаборатория пустела, когда за окнами сгущались сумерки, а эфирные лампы начинали монотонно гудеть от долгой работы, я иногда открывала эту папку. И читала. Нет, я читала не содержание. Я читала Его. Его внимание. Его привычку помнить обо мне в те самые моменты, когда меня самой в моей собственной жизни почти не оставалось.

Я стала замечать ещё одну странность. Когда Рейнар находился рядом, я слышала его привычный голос — холодный, уверенный, с едва уловимыми властными нотками. Но в этих записках он был другим. Не мягким. Нет. Рейнар Ван-Голд, кажется, в принципе не умел быть мягким — это было бы всё равно что просить сталь гнуться. Но здесь он был менее защищённым. Более настоящим. Он никогда не писал: «Я беспокоюсь о тебе». Он писал: «Поешь, иначе я буду вынужден вмешаться». Не писал: «Мне важно, чтобы ты была здорова». Писал: «Я не хочу реставрировать твои чертежи после обморока». Это был его единственный доступный способ проявлять заботу. И я, к своему собственному удивлению, научилась этот язык понимать.

Осознание пришло совершенно буднично. Без музыки. Без специально выверенного «красивого» момента. Без громкого внутреннего голоса, который провозгласил бы новую эру в моей жизни. Я просто сидела за столом поздним вечером, в окружении приглушенного света ламп, и медленно перебирала свои маленькие сокровища — записки. Последнюю я перечитала три раза, вчитываясь в каждый изгиб букв.

«Завтра попробуй хотя бы пообедать до того, как наступит ночь. Я начинаю подозревать, что ты намеренно проверяешь пределы человеческого организма».

Я улыбнулась. И вдруг замерла. Потому что в эту секунду я поняла, чего именно я ждала все эти дни. Не корзины. Не еды. Даже не самой записки. Я ждала Его. Мне хотелось, чтобы он пришел. Хотелось услышать его уверенные шаги в коридоре. Увидеть, как он войдет в лабораторию, недовольно поморщится, глядя на очередную чашку холодного кофе, и спросит, почему я опять забыла о сне. Хотелось, чтобы он был рядом. Просто был.