Книга Попечительница, страница 190 – Наталья Шнейдер

Вот уж не думала, что тридцать секунд неподвижности пережить труднее, чем двое суток у постели роженицы.

— Все, — наконец объявила Вересаева.

Я с облегчением выдохнула и, обернувшись, встретила улыбку мужа.

— Надеюсь, мы не получились похожи на два надгробных памятника, — сказала я.

— Смогу проверить только после проявки. Но, если хотите, можем сделать еще одну пластину. — Вересаева шагнула к ящику под столом.

— Спасибо, не надо.

— А я только подумал, что сегодня ты удивительно покладиста, — заметил Андрей.

— Разве что ради невозможной фотографии, — фыркнула я. — А в остальном тебе показалось.

Мы поблагодарили Вересаеву и вышли. За дверью уже ожидали следующие желающие увековечить себя для потомков. Судя по выражению лица Екатерины Павловны, перспектива провести остаток дня за работой ее совершенно не огорчала.

Мы были у подножья лестницы, когда из большого зала донесся голос Сумского:

— Господа, прошу вашего внимания!

Я остановилась. Что там такое?

— Господа, позвольте представить вашему вниманию необыкновенную работу. Шаль из козьего пуха, тончайшей вязки, выполненная собственноручно ее превосходительством Анной Викторовной Дубровской и пожертвованная в пользу Светлоярского сиротского приюта.

А я совсем о ней забыла!

— Я хочу посмотреть, как будут торговаться, — сказал Андрей и повлек меня в зал.

— Надеюсь, ты не собираешься ее покупать? — спросила я, пока мы поднимались по лестнице.

— А что, если и так?

— Она и до того была моя, и я бы могла подарить ее тебе. Безвозмездно, то есть даром.

— И что бы я стал с ней делать?

Я открыла рот. Тяжело вздохнула.

— Ты издеваешься.

Андрей широко улыбнулся.

— Пойдем. Торговаться за твою шаль я не стану, это дурной тон. Но насладиться зрелищем мне никто не запретит.

Сумской стоял на возвышении, устроенном из двух пристроенных рядом скамеек. Около него молодой приказчик держал мою шаль, развернув ее во всю ширину. На фоне темного сюртука приказчика был прекрасно виден узор.

— Ты мне так и не показала ее целиком, — негромко заметил Андрей.

Я почему-то смутилась.

— Нужно было выстирать и растянуть, чтобы узор проявился как следует.

— Начальная цена — пятьдесят рублей серебром, — объявил Сумской.

По залу прокатился негромкий гул. В самом деле, за такие деньги можно было бы купить не один пуховый платок. Ажур, конечно, получился хорош, и шаль выглядела почти невесомой. В помещении будет греть, на ветру — едва ли.

— Пятьдесят пять, — произнес кто-то из господ.

— Шестьдесят! — отозвался плотный купец в синем сюртуке.

Я покосилась на Андрея. Тот наблюдал за торгами с нескрываемым любопытством.

— Семьдесят, — сказал другой голос.

Корсаков, который все это время стоял чуть в стороне с видом человека, которого совершенно не интересует происходящее, поднял палец.

— Восемьдесят.

Купеческий староста, стоящий напротив, огладил бороду.

— Девяносто.

Толпа зашевелилась. Шаль, кажется, перестала всех интересовать.

— Сто, — сказал Корсаков.

— Сто двадцать.

Разумеется, шаль столько не стоила. Даже если Корсаков собирался преподнести ее своей матушке, мирно живущей в загородном поместье. Но на благотворительной ярмарке прилюдное транжирство из хвастовства превращалось в красивый жест.

— Сто тридцать, — сказал Корсаков.