Книга Попечительница, страница 23 – Наталья Шнейдер

— Да. — Смотреть ему в лицо было трудно, однако я справилась. — Я помню. Но у меня был выбор: отвечать перед губернатором за нарушение его прямого приказа или отвечать перед собственной совестью, если бы ребенок потерял руку из-за моего промедления.

— Совесть — очень удобное оправдание, — процедил он. — Отец, забивающий насмерть собственную дочь за то, что не уберегла себя, действует по совести — у него еще трое, которых надо выдавать замуж, а из опозоренной семьи не возьмут.

Я вскинулась — и стиснула зубы, остановленная его ледяным взглядом.

— Чиновник, дающий подряд за толику малую, действует по совести: империя не обеднеет, а у него дети мал мала меньше и жена опять брюхата.

Как ни странно, это грубое словечко успокоило: со мной говорили не как с дамой, которая сама не знает, что творит, а как с равной.

— Ты прав.

Он напрягся, будто увидел направленное в лицо дуло пистолета.

— Совестью можно оправдать что угодно. В моем случае — невозможность бездействовать, ожидая врача, когда костные отломки перекрыли доступ крови к области ниже перелома.

Андрей взорвался:

— Анна, ты не… — и осекся.

«Ты не доктор», — явно хотел он сказать и не договорил. В тишине комнаты повисло отчетливое «Кто ты? Что еще ты знаешь из того, что не должна?».

Я не могла ответить.

— Я полагал, что отдаю распоряжение своей жене. А теперь я не знаю.

— Формально я по-прежнему твоя жена.

— Формально.

Он сжал ручки кресла, как будто оно было единственным осязаемым предметом в комнате. Заметным усилием заставил себя расслабить пальцы.

— Оставим это. Перейдем к тому, что можно установить. Рассказывай.

Я начала рассказывать — как хорошо, что можно просто излагать факты и не думать о невероятном. Просто факты. Анамнез, жалобы, данные объективного осмотра, пальпации, диагноз…

Он слушал.

— После вправления я проверила пульс и чувствительность, затем зафиксировала руку.

— Пульс вернулся сразу?

— Сначала на локтевой артерии. Потом на лучевой.

— И цвет кисти изменился?

— Начал возвращаться пятнами.

Он медленно кивнул.

— Значит, затем ты закрепила руку, чтобы кости снова не сдвинулись. Лубками?

— Нет. Гипсовой повязкой.

Он поднял глаза.

— Что это значит?

— В полосы ткани втирается сухой гипс, потом их смачивают и накладывают на конечность. Гипс твердеет, и получается жесткая оболочка, которая не дает отломкам смещаться.

Андрей несколько секунд смотрел на меня, словно временно забыл, о чем шла речь.

— Продолжай.

Я продолжила.

— Собственно, все, — сказала я наконец.

— Я не стану сейчас спрашивать, откуда ты это знаешь, потому что явно не услышу ничего внятного. — Он помолчал, будто колеблясь, и все же добавил: — Не скрою, я хотел бы услышать ответ.

Я отвела глаза впервые за весь разговор. Он усмехнулся.

— Хорошо. Я спрошу другое — ты уже делала это раньше?

— На живом человеке — нет. Читала, видела.

Училась — но сказать это я не могу.

— Ты сознавала, что будет, если ты ошибешься?

— Закрытый перелом мог превратиться в открытый, повреждение сосудисто-нервного…

Я остановилась.

— Продолжай, — сухо сказал он.

— Сосудисто-нервного пучка, кровоизлияние в мягкие ткани. При неправильном вправлении — смещение отломков с худшим исходом, чем до вмешательства.

— При бездействии?

— Сохранение сдавления сосудов ниже перелома, нарастающее нарушение кровоснабжения, потеря чувствительности, затем омертвение тканей.