Онлайн книга «Первый ящик снизу»
|
Пока достигнутые результаты не противоречили моим целям, я был полон энтузиазма, и это давало мне силы двигаться вперед. Однако механизмы международных рейтингов сложны, и чем выше становился мой коэффициент Эло, тем медленнее он рос. На графике, показывающем динамику моего рейтинга, было хорошо заметно, что, как только я достиг 2450 баллов, кривая начала постепенно выравниваться, и мне потребовалось еще три года на то, чтобы добраться до 2460 баллов. Если бы к тому моменту я сохранил ясность ума, я бы признал, что достиг своей вершины, и смирился с тем, что никогда не стану гроссмейстером. В том числе и по естественным причинам, потому что мне в мои почти сорок приходилось конкурировать со свежими умами двадцатилетних. Учитывая возраст, я мог бы даже гордиться своими достижениями, ведь далеко не каждый может похвастаться такой карьерой в шахматах. Если бы только я был способен осознать этот факт… Но все пошло не так. Главным образом потому, что уже тогда я был не в себе. Более того, я глупо упорствовал в своем убеждении — и на чем оно основывалось, знает только дьявол, — что моя мечта о звании гроссмейстера все еще достижима. Поэтому вместо того, чтобы успокоиться, удовлетворившись уже достигнутым, и углубиться в работу частного детектива, я решил приложить еще больше усилий для достижения своей цели. В течение следующих двух лет не было ни одного дня, который я не посвятил бы целиком обучению и шахматной игре — слово, давно потерявшее для меня всякий смысл, потому что шахматы стали моим кошмаром, навязчивой идеей, чем угодно, только не игрой. Я полностью забросил работу, чтобы освободить еще больше времени, и в итоге оказался на содержании у Арианны. Я этого не осознавал, но к тому моменту шахматы окончательно овладели моим рассудком. Я приобрел способность анализировать любую шахматную позицию, не имея перед собой шахматной доски, и это привело к моему падению. У меня перед глазами постоянно всплывала очередная шахматная задача, которую мне предстояло решить. Вначале это были недавно изученные партии, но вскоре в сознании стали возникать ключевые моменты из проигранных мною шахматных матчей. Они появлялись все чаще и чаще, как призраки в тумане, бросая мне в лицо горькие упреки за пропущенную комбинацию или промах в оценке стратегии. Постепенно я стал терять связь с реальностью. В голове сами по себе создавались совершенно абсурдные тактические комбинации и шахматные задачи, столь же сложные, сколь и нереальные, к примеру, как выиграть партию за двадцать ходов. Я тратил на эти упражнения дни напролет и, естественно, все это было абсолютно бесполезно для моей подготовки к турнирам. Зависимость не ограничивалась моим внутренним миром, в котором я все больше замыкался, как какой-нибудь отшельник, она распространялась и на окружающую действительность. Меня неудержимо тянуло в очередной раз прикоснуться к той или другой шахматной фигуре. Я хотел ощутить каждый изгиб гривы коня, который придал фигуре резчик по дереву, и покрывался гусиной кожей, когда касался короны ферзя или медленно скользил пальцем по округлости головы пешки. Я снова и снова стремился услышать, как прикасаются друг к другу две деревянные фигуры в момент взятия, когда атакующая шахматная единица занимает место атакуемой. На несколько мгновений они обе оказываются в руке игрока и контактируют друг с другом, издавая, на первый взгляд, ничего не значащий звук, который лично для меня таил в себе целый спектр эмоций, переживаемых за шахматной доской. Деликатное постукивание размена пешек в начале игры, резкий и торопливый стук фигур, когда у игрока заканчивается время, и те отчаянные удары по шахматной доске, которыми снимается напряжение в конце сложной партии, когда наконец удается переломить ход игры в свою пользу. |