Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 217 – Уильям Уилки Коллинз

И я тотчас отправился к Годфри.

Меня явно преследовал злой рок: совсем недавно я на один день разминулся с сержантом Каффом, сегодня, и тоже всего на один день, – с Годфри. Накануне он уехал из Лондона в Дувр, оттуда пароходом в Остенде, а из Остенде, по словам его слуги, – в Брюссель. Когда мистер Годфри вернется, он не сказал, но наверняка пробудет в Европе никак не меньше трех месяцев.

Домой я возвратился расстроенный. Еще бы, трое гостей – и все трое люди, хорошо осведомленные, – оказались недоступны, причем как раз в то время, когда мне было крайне важно с ними поговорить. Оставалось надеяться только на Беттереджа и на друзей покойной леди Вериндер, которые, может статься, еще жили по соседству с загородным особняком Рейчел.

На этот раз я отправился прямо во Фризингхолл, там теперь мне предстояло осуществить свои поиски. Приехал я поздно вечером, когда Беттередж наверняка уже спал. Утром я послал к нему посыльного с письмом, в котором просил приехать ко мне в гостиницу как можно скорее.

Отчасти чтобы сэкономить время, отчасти чтобы оказать услугу Беттереджу, посыльного я отправил не пешком, а в экипаже в надежде, что, если не возникнет никаких помех, старик будет у меня часа через два, а то и раньше. Тем временем я решил расспросить гостей, бывших на дне рождения, и начать с тех, кого я знал лично и которые жили неподалеку. Это были мои родственники Эйблуайты, а также мистер Кэнди. Маленький доктор очень хотел меня видеть, да и жил он на соседней улице. К мистеру Кэнди я первым делом и отправился.

После того что рассказал мне Беттередж, я, естественно, ожидал увидеть на лице доктора следы тяжелой болезни, которую он перенес. Но к той перемене, которая с ним произошла, я оказался совершенно не готов. Когда он вошел в комнату и пожал мне руку, я увидел, что глаза у него потускнели, волосы почти совсем поседели, лицо покрылось морщинами, спина сгорбилась. Я не сводил глаз с некогда жовиального, болтливого, веселого маленького доктора, вспоминал его застольные дурачества и ребяческие шуточки – и не узнавал его. Если что и осталось от прежнего мистера Кэнди, так это давняя его любовь к безвкусному щегольству. Он превратился в развалину, что же до его платья и украшений, то они – словно бы в горькую насмешку над тем, как он переменился, – были такими же пестрыми и аляповатыми, как прежде.

— Я часто вспоминал вас, мистер Блейк, – сказал доктор, – и очень рад наконец-то вас видеть. Если я могу вам чем-нибудь помочь, прошу вас, сэр, располагайте мной, пожалуйста, располагайте мной!

Эти пошловатые любезности произносил он с какой-то нарочитой поспешностью и с жаром, ему не терпелось поскорей узнать, что привело меня в Йоркшир, и это любопытство он, словно ребенок, был не в состоянии скрыть.

Поставив перед собой цель докопаться до истины, я, разумеется, предвидел, что мне не избежать объяснений – ведь иначе я не смог бы добиться от малознакомых людей интересующих меня сведений. По дороге во Фризингхолл я обдумал, что буду говорить, и решил испытать свой план на мистере Кэнди.

— На днях я был в Йоркшире и вот приехал в Йоркшир опять по делу, довольно примечательному, – сказал я. – В этом деле, мистер Кэнди, друзья покойной леди Вериндер принимали некоторое участие. Вы не можете не помнить о таинственной пропаже почти год назад индийского брильянта, и вот совсем недавно раскрылись обстоятельства, которые вселяют надежду, что брильянт можно будет найти, я же как член семьи заинтересован в том, чтобы камень был возвращен его владельцу. Для этого необходимо собрать как можно больше сведений о происшедшем. Некоторые особенности этого дела требуют как можно точнее установить все, что произошло в доме вечером в день рождения мисс Вериндер. И я, не полагаясь на свою память, обращаюсь к друзьям ее покойной матери, которые присутствовали на праздничном ужине.