Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 214 – Уильям Уилки Коллинз

Рано утром следующего дня я отправился в Доркинг, городок, где, по словам Беттереджа, поселился, выйдя в отставку, сержант Кафф.

В местной гостинице мне подробно рассказали, как найти коттедж сержанта. Находился он за городом, к нему вела пустынная проселочная дорога. Дом утопал в саду, обнесенном массивной кирпичной стеной сзади и по бокам и высокой живой изгородью спереди. Калитка с ярко выкрашенной узорной решеткой была заперта. Позвонив в колокольчик, я заглянул за решетку: повсюду росли любимые цветы знаменитого Каффа, розы цвели в саду, закрывали двери, заглядывали в окна. Вдали от преступлений и тайн огромного города великий сыщик, гроза воров, сибаритом доживал свой век в окружении роз!

Почтенного вида пожилая женщина открыла калитку и тут же развеяла все мои надежды на помощь сержанта Каффа. Накануне сыщик уехал в Ирландию.

— По делу? – спросил я.

Женщина улыбнулась:

— Теперь у мистера Каффа только одно дело, сэр. Розы. Садовник какой-то ирландской знаменитости придумал новый способ разведения роз, и мистер Кафф отправился туда, чтобы с ним встретиться.

— Не знаете, когда он вернется?

— Бог его знает, сэр. Уезжая, мистер Кафф сказал, что либо задержится, либо сразу же вернется – в зависимости от того, стоит ли этот способ изучить или нет. Если хотите ему что-нибудь передать – я передам, можете не беспокоиться.

Я вручил экономке свою визитную каточку, написав на ней карандашом: «Есть новости о Лунном камне. Дайте знать, когда вернетесь».

Теперь мне ничего другого не оставалось, как покориться судьбе и вернуться в Лондон.

В том взвинченном состоянии, в каком я находился в то время, о котором пишу, неудачная поездка к Каффу лишь усугубила мою тревожную потребность что-то предпринять. В день моего возвращения из Доркинга я преисполнился решимости на следующее же утро сделать еще одно усилие и пробиться через все препоны от мрака к свету.

Во что выльется мой очередной эксперимент?

Если бы, когда я обдумывал этот вопрос, рядом находился мой несравненный Беттередж и если бы он был посвящен в мои мысли, он бы, вне всякого сомнения, заявил, что в данном случае дает себя знать немецкая сторона моей натуры. Говоря же всерьез, мое немецкое воспитание, быть может, и впрямь виновато в том запутанном лабиринте пустых рассуждений, в который я себя загнал. Полночи я просидел, куря одну сигару за другой и сочиняя теории, одна абсурднее другой. Когда же я наконец уснул, мои бредовые фантазии обратились в сны. Утром, когда я поднялся с постели, в моем бедном мозгу перемешалось Объективно-субъективное с Субъективно-объективным и день, который я собирался посвятить практической деятельности, стал свидетелем того, что я усомнился, вправе ли я (на чисто философском основании) считать любую вещь – в том числе и Лунный камень – чем-то реально существующим. Сколько времени я оставался погруженным в собственную метафизику, откуда никак не мог выбраться, и сколько бы еще пребывал в этом состоянии – сказать не берусь. Помог случай. В то утро я надел тот же сюртук, что был на мне, когда я встретился с Рейчел. Что-то мне понадобилось в кармане сюртука, я сунул туда руку и нащупал смятый листок бумаги, оказавшийся на поверку письмом Беттереджа, про которое я напрочь забыл.