Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 346 – Уильям Уилки Коллинз

Такова была сила его презрения, что Ломак словно бы вырос, когда сунул ордер на арест под нос Данвилю и указал на подпись набалдашником трости.

Едва Ломак произнес последние слова, Роза в ужасе обернулась – обернулась и увидела, как ее муж отпрянул при виде подписи на ордере, словно перед ним внезапно выросла гильотина. Трюден почувствовал, как она съежилась в его объятиях, и испугался, что она не сможет совладать с собой, если арест затянется и ей и дальше придется терпеть ужас и неопределенность.

— Крепитесь, Роза, крепитесь! – сказал он. – Вы вели себя благородно, не сдавайтесь же теперь. Нет-нет, ни слова больше. Ни слова, пока я не смогу снова ясно мыслить и не решу, как будет лучше. Мужайтесь, любовь моя, от этого зависит наша жизнь. Гражданин, – обратился он к Ломаку, – исполняйте свой долг, мы готовы.

Тяжелые шаги марширующих людей снаружи ударяли в землю все сильнее и сильнее, мерное пение становилось все громче с каждой секундой, темная улица все ярче освещалась ослепительными факелами – и тут Ломак, притворившись, будто хочет подать Трюдену шляпу, подошел поближе и, повернувшись спиной к Данвилю, шепнул: «Я не забыл канун свадьбы и скамью у реки».

Не успел Трюден ничего ответить, как Ломак взял у одного из своих помощников плащ Розы и помог ей одеться. Данвиль, по-прежнему бледный и дрожащий, заметив эти приготовления, шагнул к жене и сказал ей несколько слов, но говорил он тихо, а быстро приближавшиеся марширующие шаги и надвигавшееся снаружи пение заглушили его голос. С губ Данвиля сорвалось проклятие, и он в бессильной ярости стукнул кулаком по столу рядом с ним.

— Все в этой комнате и в спальне опечатано, – доложил Маглуар, подойдя к Ломаку, и тот кивнул и жестом подозвал всех агентов к двери. – Готово! – Маглуар повысил голос, чтобы все его слышали, и собрал своих людей. – Куда?

Робеспьер и его гвардия как раз проходили мимо дома. В окно повалил факельный дым, башмаки ударяли в землю все тяжелее и тяжелее, низкий, гулкий рев «Марсельезы» зазвучал предельно громко – и тут Ломак сверился с ордером на арест и ответил:

— В тюрьму Сен-Лазар.

Через два дня после ареста в квартире Трюдена старший тюремщик Сен-Лазара стоял на пороге тюрьмы и курил утреннюю трубочку. Взглянув на ворота, которые вели с улицы во двор, он обнаружил, что калитка открывается и внутрь пропускают почетного гостя, в котором он вскоре узнал главного агента второго отдела тайной полиции.

— Да это же мой друг Ломак! – вскричал тюремщик и шагнул во двор. – Что привело вас сюда нынче утром – по делам вы пришли или ради удовольствия?

— На сей раз ради удовольствия, гражданин. Выдался часок-другой свободный, вот и решил пройтись. Ноги сами принесли меня сюда, к тюрьме, и я не устоял перед искушением заглянуть и узнать, как дела у моего друга старшего тюремщика.

Ломак говорил с неожиданной для него живостью и легкостью. Глаза его постиг тяжелейший приступ болезненного моргания, но он тем не менее улыбался, всем видом источая неистребимое веселье. Его старые враги, привыкшие относиться к нему подозрительно именно тогда, когда глазной недуг разыгрывался у него особенно сильно, несомненно, не поверили бы ни единому слову из его дружеского обращения и по привычке предположили бы, что за дружеским визитом к старшему тюремщику наверняка стоят тайные махинации.