Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 347 – Уильям Уилки Коллинз

— Как у меня дела? – Тюремщик покачал головой. – Всё трудимся, друг мой, всё трудимся. В нашем отделе свободных часов не бывает. Даже гильотина и та не поспевает за нами!

— Уже отправили утреннюю партию арестантов на суд? – с миной совершенно беззаботной спросил Ломак.

— Нет, вот сейчас пойдут, – ответил его собеседник. – Пойдемте взглянем на них.

Говорил он так, словно заключенные были коллекцией картин, которую можно выставить напоказ, или новенькими платьями в витрине. Ломак кивнул все с тем же видом беспечного довольного гуляки. Тюремщик повел его в большую залу в глубине здания и, лениво махнув чубуком трубки, сказал:

— Наша утренняя партия, гражданин, готовенькие, только бантиком осталось перевязать.

В углу залы толпилось больше тридцати человек – мужчин и женщин всех возрастов и сословий; одни озирались с тупым отчаянием, другие смеялись и сплетничали, не осознавая серьезности своего положения. Рядом расположился конвой из «патриотов» – они курили, плевались и ругались. Между патриотами и арестантами на шатком табурете сидел второй тюремщик, горбун с огромными рыжими усами, и заканчивал трапезу: на завтрак у него были бобы, которые он зачерпывал ножом из миски и щедро запивал вином из бутылки. Сколь беспечно ни взирал Ломак на открывшуюся ему ужасную сцену, его быстрые глаза перебрали арестантов всех до единого и вмиг отыскали среди них Трюдена с сестрой, которые стояли бок о бок позади всей группы арестантов.

— Хватит рассиживать, Аполлон! – воскликнул старший тюремщик, обозвав подчиненного шутливой местной кличкой. – Этак ваша пестрая компания до вечера никуда не тронется. И послушайте, друг мой: я отпросился с работы после обеда – по делам, мне нужно заглянуть в свою ячейку. Поэтому поручаю вам прочитать список назначенных на гильотину и пометить мелом двери камер – это надо сделать до утра, пока не пришла телега. Аполлон, прочь бутылку на сегодня, прочь бутылку, иначе завтра напутаете со списком приговоренных!

— Сейчас июль, жара, в горле сохнет – верно, гражданин? – Ломак отошел от старшего тюремщика и самым дружеским образом похлопал горбуна по плечу. – А арестанты-то у вас стоят как попало! Хотите, помогу выстроить их в колонну? Мое время в вашем распоряжении. У меня сегодня свободное утро!

— Ха-ха-ха! Свободное утро – то-то он такой услужливый! – воскликнул старший тюремщик, а между тем Ломак, по-видимому совершенно забыв о своей природной нелюдимости в радостном возбуждении от неожиданного часа досуга, принялся расталкивать и распихивать арестантов и ставить их в строй и при этом сыпал шутовскими извинениями, заставлявшими от души смеяться не только тюремщиков, но и самих жертв, бездумных жертв бездумной тирании.

Ломак твердо решил довести представление до конца и словно невзначай ненадолго задержался возле Трюдена – и, прежде чем схватить его за плечи по примеру остальных, многозначительно посмотрел на него, после чего подтолкнул вперед и вскричал:

— Ну, замыкающий, будете на марше последним – и смотрите у меня, держитесь рядом с этой дамочкой. Выше нос, гражданка! Человек ко всему привыкает, даже к гильотине!

Пока Ломак подталкивал его и разглагольствовал, Трюден почувствовал, как за шейный платок ему скользнула записка.

— Крепитесь! – шепнул он и сжал руку сестры, когда та поежилась от шутки Ломака с ее показной жестокостью.