Книга Мастер теней и его пленница, страница 4 – Эла Завейская

— Хоть ты объясни, что происходит, — говорю я вслух, и тут же осекаюсь. Вспоминаю, как ловко похититель использовал тени, чтобы…

Кажется, я краснею.

Кто бы мог подумать, что меня так легко сломить. Стоит ему посмотреть в глаза — и я теряю волю. Сопротивляться нет сил. Я просто перестаю быть собой.

Тень тянется вперёд, к моей ладони.

Я вскидываю руку — не хочу снова чувствовать её на своей коже. Тень замирает.

Мы смотрим друг на друга. Насколько это вообще возможно, когда у неё нет глаз.

Дверь открывается.

Входят трое. Двое мужчин несут медный чан, ставят посреди комнаты и выходят, глядя строго в пол. Девушка остаётся.

Маленькая, худая, уши острые, волосы забраны под серую повязку. На запястьях у неё серебряные кольца. Она делает шаг ко мне, поднимает глаза — и останавливается.

Смотрит в угол. Белеет.

— Почему она здесь? — спрашивает она.

Я молчу, а девушка продолжает:

— Тени Мастера всегда к нему возвращаются.

Она отступает к чану и начинает возиться с водой.

— Как тебя зовут? — спрашиваю.

— Розалин.

— Я Ева. — Сажусь на край кровати. — Розалин, где я?

— Граница Зимнего Двора. Северная башня. — Розалин подносит руку ко рту. — Мне позволено говорить о воде и о платье.

— Но я хочу знать, где я и почему?

Она опускает руки в чан. Вода начинает парить от её ладоней — тонкие струйки поднимаются к потолку и тают в синем свете.

— Подожди. Ты сейчас воду нагрела?

— Да, госпожа.

— Руками?

— Магией.

Я смотрю на её ладони, потом на острые кончики ушей.

— Кто вы такие?

— Фэйри, — тихо отвечает она и тут же опускает глаза.

— А он? Тот, который меня сюда притащил?

— Мне позволено говорить о воде и о платье, — повторяет Розалин.

Вот и всё. Больше я от неё ничего не узнаю.

— Тогда о воде. Она горячая?

— Тёплая. Раздевайтесь.

Я раздеваюсь, хотя вовсе этого не хочу. Но я думаю, если буду послушной, возможно, она всё-таки смягчится и что-то расскажет. Перешагиваю через борт чана и опускаюсь в воду.

Розалин изумлённо ахает.

— Что?

— Вы горячая, — говорит она. — От вас идёт жар. Вода не должна рядом с вами менять температуру.

Не обращаю внимания на её слова, потому что всё это кажется мне каким-то бредом.

Она берёт ковш и льёт мне воду на плечи. Пальцы у неё осторожные и прохладные.

— Розалин. Меня похитили?

Ковш замирает на полпути.

— Я бы так не сказала, — говорит она. — Вам оказали великую милость. Каждая из тех, кто был до вас…

Она замолкает.

— И сколько их было?

— Девяносто одна.

Что ж, Розалин не умеет держать язык за зубами и мне это на руку.

— И где они теперь?

— Я ничего не знаю. — Она смотрит в воду и всем видом показывает, что не желает больше говорить.

— Розалин?

— Мне позволено говорить о воде и о платье.

Платье приносят серо-серебряное, тяжёлое, с длинным рукавом. Я такого платья в жизни не видела.

Розалин застёгивает мне ворот, и я вижу свои руки.

Там, где ткань касается меня плотно — на запястьях, на локтях, на груди, — она темнеет. Серебро становится цвета графита, а потом неохотно светлеет обратно.

— Что это?

— Зимняя ткань показывает тепло, — говорит Розалин. — Здесь её надевают на людей, чтобы понимать, не собирается ли человек умереть.

— То есть любой, кто на меня посмотрит…

— Увидит, где вам жарко, а где холодно.

Розалин уходит, оставив хлеб, мясо и кувшин с чем-то тёмным. У двери она останавливается.