Книга Свадьба бывшего, страница 126 – Ольга Слободская

Я сидела и смотрела на него. На его лицо в свете абажура, серое, с тенями, с белым шрамом на скуле. На его руки на столе.

— Я его не получала, — сказала я.

— Я знаю. Теперь знаю.

— Макс. Я никогда не видела никакого письма. Никакого конверта. Она мне ничего не передавала. Ничего. Ни разу. Она мне говорила, что ты встретил другую. Что ты кого-то на объекте… Я ждала. Я тоже ждала, Макс. Я ждала, что ты позвонишь. Я тоже телефон носила с собой даже в душ. Я тоже…

Я не договорила. Я встала из-за стола, потому что не могла больше сидеть, и подошла к окну, и стояла, держась за подоконник, глядя на фонарь над детской площадкой, и плечи у меня тряслись, но слёз всё равно не было.

Он спросил. Он спросил второй раз. Первый раз в жизни, через свою клятву, через отца на коленях, через всё. Он сидел ночью у мамы на кухне и переписывал последнюю фразу три раза. «Скажи мне правду. Любую. Я поверю. Даже если она страшная». И если бы я получила это письмо, я бы позвонила. Я бы позвонила через пять минут. Я бы сказала: я была в гостинице, напилась, ничего не помню, Алина была со мной, прости, что соврала, я не знаю, что за фотографии, я не знаю, что случилось. И он бы приехал. Он бы приехал, и мы бы вместе пошли к Алине, и спросили её, и…

И ничего этого не было. Потому что письмо легло в сумку к Алине. И пролежало там семь лет.

— Она его не сожгла, — сказала я в окно. — Ламов сказал. Хотела в машине, взяла зажигалку, а потом передумала. Сказала: «Пусть будет у меня. Это единственное, где он пишет про любовь».

Макс молчал.

— Оно у неё, Макс, — сказала я и повернулась к нему. — Оно до сих пор у неё. Семь лет. Твоё письмо. Мне.

Он смотрел на меня из-за стола.

— Я его заберу, — сказал он.

— Как?

— Попрошу.

Я засмеялась. Смех был мокрый и некрасивый, но это был смех.

— Ты? Попросишь?

— Я научился, — сказал он. — На этой неделе. У тебя на кухне. Оказывается, это не страшно. Спросить второй раз. Страшно не спросить.

Я стояла у окна. Он сидел за столом. Между нами было два метра моей шестиметровой кухни, и абажур, и ноутбук с серебристой крышкой, внутри которого были двадцать шесть минут, которые я никогда больше не хотела слышать.

— Что ты будешь делать? — спросила я.

— Завтра утром поеду к маме. Расскажу ей. Всё. Надо, чтобы она знала раньше, чем Алина ей что-нибудь скажет. Я договорился с её неврологом, он будет на телефоне. Если что.

— А потом?

— А потом вечером приеду домой. И спрошу её. Один раз. А потом второй.

— Я хочу быть там.

— Нет, — сказал он.

— Макс…

— Нет, Кать. — Он встал, подошёл ко мне и встал рядом у окна, не касаясь. — Это мой вопрос. Я его семь лет не задавал. Я его задам сам. Ей. В глаза. Тебя она увидит и начнёт защищаться. Будет кричать, что ты всё подстроила, что ты меня обманываешь, что ты ей мстишь. А со мной одним она… — Он помолчал. — Со мной одним, может быть, скажет правду. Я хочу дать ей шанс. Один. Как тебе тогда. Чтобы она сама сказала.

— А если не скажет?

— Тогда я ей покажу. Двадцать шесть минут. — Он посмотрел на ноутбук. — Звук только. Без картинки. Ей хватит.

Мы стояли у окна. За окном, во дворе, проехала машина, и свет фар скользнул по потолку кухни, по абажуру, по нашим лицам, и ушёл.

— А свадьба? — сказала я. — Суббота. Сто пятьдесят гостей. Торт. Голуби. Пряники. Сестры из Арзамаса уже билеты купили. Пётр Ильич печёт сто пятьдесят пряников с именами. «Максим и Алина», большой, с датой.