Книга Острые предметы, страница 188 – Юлия Устинова

Если так подумать… Узы, что нас связали, мягко говоря, специфичные, но в их основе, безусловно, лежит любовь, уважение и взаимопонимание.

Порой мне кажется, когда я замечаю, каким взглядом мама смотрит на внука, что она все знает… Про Мишку, от кого он… Знает и молчит, потому что понимает, что правда никому не нужна. И я даже представить не могу, какой силой духа должен обладать человек, чтобы принять и держать “такое” в себе.

Но, надеюсь, что мои подозрения ошибочны, и мама ни о чем не догадывается.

Хватит с нее испытаний.

Мы все столько хлебнули, что другим и за целую жизнь не вывезти.

— Психолог из садика звонила, — уже после обеда сообщает Женя, — сказала, чтобы… — на Мишку, спрыгнувшего со стула, взгляд обращает, — водили. Говорит, лучше вернуться к привычному режиму. Можно не на полный день.

Я дожидаюсь, пока сын покинет кухню, чтобы гневно выпалить:

— Заебись у них сервис! Сначала психованную на работу взяли, теперь все озаботились резко его состоянием.

— Саш… — Женя усмиряет меня взглядом. — Я бы сама его никуда не повела. Мне так было бы намного спокойнее. Но мы не можем держать его дома. Ему надо развиваться, общение нужно. Тем более сейчас, когда говорить немножко начал.

— Ладно, — подумав, прихожу к мысли, что Женя права. Чье-то преступное распиздяйство — не повод лишать ребенка социума. — Спросим Мишку для начала. Если захочет, завтра отведу.

— Прям завтра? — вижу панику в глазах жены.

К такому решительному шагу после случившегося она явно не готова.

— С понедельника? — предлагаю отстрочить Мишкин выход в сад.

— Да. Давай в понедельник попробуем на пару часов. — Хоть и нелегко ей это дается, но Женя соглашается. — Саш, только не ругайся с ними. Директрису и так сняли с должности. Воспитательницу уволили.

— Их судить еще будут. И по-справедливости, — держусь своей точки зрения.

— Посадят, думаешь? — вздохнув, Женька собирает со стола тарелки. — Молодая же. У нее тоже дети, — за воспитательницу переживает.

— Да условку дадут обеим, скорее всего, — предполагаю, — если прокурор жестить не станет. Да, работать не смогут с детьми больше — базара ноль. Зато другим наука будет. И не вздумай никого жалеть.

— Ты же знаешь... Я так не умею. Чтобы… не жалеть.

— А я умею, — забираю у нее тарелки и в мойку ставлю. — И тут уже ничего не поделаешь. Уголовку завели. Суд будет так и так.

— Дай я сама! — Женя теснит меня у крана. — Столько дней ничего не делала, — жалуется, хватаясь за губку.

Не возражаю. На свое привычное место за стол у двери сажусь и вытягиваю ноги, наблюдая, как жена моет посуду. И, кажется, что более умиротворяющего вида перед глазами и представить трудно.

Как же хорошо, когда все дома.

— А я работу нашел, — вспоминаю, чем еще не поделился с женой. И та, оглянувшись, с удивлением смотрит на меня. — Ну… вернее, мне нашли. На комбинате. Тренер бывший вписался. Поеду завтра в отдел кадров.

— Ух-ты! Какой цех? — уточняет она.

— Травилка. Оператором-вальцовщиком. Ну сначала помощником, само собой.

— Папа, интересно, в каком работал… — задумчиво выводит.

Понимаю, что переживает. У нее же батя на этом заводе, считай, погиб.

— Расслабься, Жень. Нормальная мужская работа. Достойная зарплата. Зато хрен теперь куда покатаешься. График “прощай молодость”. От звонка до звонка. Пенсия через пятнадцати лет и доплата за вредность, — рассказываю ей о всех плюшках, неудобствах и привилегиях.