Книга Острые предметы, страница 192 – Юлия Устинова

— Вроде как? — посылаю ему вопросительный взгляд.

Мне казалось, мы уже все решили, а отсрочку с согласием на покупку взяли для порядка.

— Определились, определились, — кивает муж. — Надо было вас тоже с бабушкой взять, — к дочери обращается.

— Двухэтажный, да? — у дочки загораются глаза.

— Да. Три спальни наверху. У тебя будет своя и у Миши. Потом сестренка подрастет, к тебе переедет, — подмигивает Алёнке.

— Хорошо как, — подхватывает мама.

— А мы, мам, дом по розам выбирали, — подтрунивает надо мной муж.

— Это пионы были, Саш, — легонько под столом ногой его пихаю. — Перестань уже!

— Молодцы, молодцы! — радуется мама. — Какие молодые, а уже свой дом, Бог даст, будет. Вот с блинами пейте, — ставит перед нами тарелку со свернутыми в трубочки блинами. — Станиславу сегодня пятнадцать лет.

Саша молча тянется за блином, толкает его в мед и, толком не прожевав, проглатывает. Я тоже беру, осторожно макаю в варенье.

Смотрю на маму, и у меня привычно щемит сердце.

— Царство Небесное… — тихо проговариваю.

Давно уже, на Радоницу, я побывала на могиле Стаса в первый раз.

Каких-то слов прощения для него даже внутренне тогда не сразу нашлось. Мне просто было очень-очень горько.

Единственное, что я произнесла вслух, прежде чем выйти за калитку оградки: “Спи спокойно. Я зла на тебя не держу”.

На памятнике Ерохина была фотография, переснятая с нашей общей в одиннадцатом классе. И мне показалось, что на ней Стас выглядит каким-то безмятежным и умиротворенным, что ли.

Таким я его и не помнила.

Саша еще долго тогда стоял у могилы брата и весь оставшийся день потом молчал. В следующий раз, когда мы поехали убираться на могилках Сашиных и моих бабушек и дедушек, отца, снова навестили Стаса.

Теперь очередная годовщина его смерти — привычная часть нашей жизни, последствие тяжелейшего ее фрагмента, который не забудешь и не вырежешь, как засвеченный кусок кинопленки.

Хотим мы того или нет, но мы поминаем в этот день Сашиного брата. Хотя бы ради нашей мамы — пусть и скупо, но поминаем.

И мы с мужем, конечно, помним, какой ценой нам досталось наше счастье, но смотрим только вперед.

Я на восьмом месяце.

Срок, как и с Аленкой, в августе ставят, только вначале.

— Что там? Опять кикбоксинг? — я улыбаюсь, когда Саша, подойдя со спины, ощупывает ладонями мой огромный живот, который изнутри сотрясает интенсивными толчками наша дочь.

— Да, сегодня что-то очень активная, — я накрываю Сашины руки своими и двигаю его к участку, где выпирает ножка.

— О, привет, — Саша щекочет меня, здороваясь пальцами с дочерью. — Дерешься опять с мамкой, да? О, ни фига! — удивляется, поймав ощутимый толчок в верхней левой части живота.

— Я подумала... Может, Лера? — к Саше поворачиваюсь, озвучив очередное имя, которое мне нравится.

— Валерия Александровна? Красиво. Только ты сама, как в тот раз, еще сто раз передумаешь.

Я смеюсь.

Это действительно так.

С первой дочкой я до последнего думала, что мы назовем ее Дарьей. А потом, когда малышку после родов запеленали в белую казенную пеленку и бежевое байковое одеяльце с полосками, прямо с головой, оставив торчать лишь крошечное личико с пухлыми губками и щечками и курносый нос, я вспомнила обертку той шоколадки. Так и зовем теперь её — не Алёной, а Алёнкой.