Книга Мой муж отец чужого ребёнка, страница 76 – Катерина Воронова

Медсестра мягко, но настойчиво отстранила меня, укладывая девочку под казенное байковое одеяло.

Сергей обнял меня за талию, буквально вынес на руках из приемного покоя сквозь тяжелые стеклянные двери на морозный воздух.

Ночная улица встретила нас глухой метелью. Ветер швырял в лицо пригоршни колкого снега.

Я споткнулась на обледенелых ступенях больничного крыльца, ноги подкосились, пальто распахнулось. Я рухнула на колени прямо в сугроб, закрыла лицо руками и завыла.

Глухой, звериный, бабий вой вырвался из груди, разрывая легкие.

Все рухнуло. Похоронный гроб, предательство отца Полины, записи в дневнике о ненужной дочери, сорок миллионов чужих денег, больничные капельницы. Я осталась одна посреди ледяного города, нищая духом, разбитая, с больным ребенком за стеклом казенного изолятора.

— За что? — кричала я в мокрый снег, царапая лед ногтями. — Господи, за что ты меня так наказываешь? В чем я виновата перед ним?

Сергей опустился на колени рядом, прямо в снежную кашу. Его сильные руки подхватили меня под мышки, подняли, прижали к широкой груди. Он не говорил пустых утешений. Он просто держал меня мертво, намертво, закрывая своим телом от секущего ветра:

— Кричи, Аня. Выплачь всё. Выплюнь эту боль наружу.

Я колотила кулаками по его твердой груди, цеплялась за лацканы пальто, зарывалась лицом в его мокрый шарф, задыхаясь от рыданий. Слезы смешивались с тающим снегом, стекали за воротник, обжигая ключицы. Сергей терпел каждый удар, гладил меня по спине тяжелой горячей ладонью, шептал в самые волосы:

— Я здесь. Слышишь меня? Я держу тебя. Ты не одна. Больше никогда не будешь одна.

Буря внутри утихла лишь через двадцать минут. Осталась звенящая, холодная тишина и дикая мышечная слабость.

Сергей поднял меня на ноги, отряхнул снег с подола моего пальто, усадил на переднее сиденье машины. Включил печку на полную мощность. Теплый воздух ударил в лицо, пахнущий нагретым пластиком и талой водой.

Мы доехали до дома молча.

Егор ждал нас в коридоре, одетый, с кружкой горячего чая в руках:

— Как Полинка?

— Пневмония, сынок, — я сняла сапоги, держась за стену, голова кружилась. — Оставили под капельницей до утра. Кризис снимут.

Парень опустил голову, тяжело вздохнул:

— Поеду к ней завтра после школы. Отвезу ее любимые маркеры.

— Ложись спать, Егор. Третий час ночи.

Сын ушел в свою комнату. В квартире стало тихо.

Сергей прошел за мной в гостиную, притворил дверь. В комнате горел только маленький торшер в углу, отбрасывая длинные тени на книжные полки.

Я подошла к окну, обхватив себя руками за плечи. За стеклом кружила метель, фонари казались размытыми желтыми кляксами:

— Сергей, уезжай к себе. Тебе завтра на уроки.

Он подошел сзади вплотную. Его руки легли мне на талию, притянув спиной к своему твердому торсу. Я ощутила исходящий от него жар, плотный, уверенный, вытесняющий остатки кладбищенского кошмара:

— Я никуда не поеду, Аня.

— Мне стыдно перед тобой, — выдохнула я, роняя голову назад, на его плечо. — Я расклеилась, выла как белуга на снегу…

— Ты живая, — прошептал он, обжигая губами кожу за моим ухом. Пальцы его скользнули вверх, расстегивая верхнюю пуговицу моей блузки. — Ты несла этот груз двадцать лет одна. Имеешь право выть. Имеешь право быть слабой.

Его губы коснулись пульсирующей жилки на шее. Острый, сладкий разряд прошил тело от затылка до кончиков пальцев. Я замерла, судорожно втянув воздух через нос.