Книга Пиарщица Его Высочества, страница 110 – Эдгар Шторм

— Четыре месяца. - Хрипел он между поцелуями, не выпуская ее из кольца своих рук. - Ты знаешь, каково это засыпать в избах и видеть тебя перед собой каждую ночь? Знать, что ты там, среди этих холеных мерзавцев, и я не могу даже коснуться твоей руки?

— Роман. - Ее голос сорвался на полушепот.

Он не слушал. Его пальцы торопливо, почти слепо расстегивали костяные пуговицы ее пальто. Тяжелый драп упал к их ногам на ковер. Следом полетели капор и шелковый платок. Под пальто на ней было тонкое шелковое платье цвета речной волны, то самое, в котором она дежурила утром. Воронецкий подхватил ее на руки и опустил на широкий кожаный диван у печки, опустился перед ней на колени, его горячие ладони легли на ее бедра, оглаживая шелк, поднимаясь выше, к узкой талии, стянутой корсетом. Дыхание его было прерывистым, тяжелым; в полумраке комнаты его глаза горели темным, первобытным огнем.

— Я больше не вернусь в Ярославль один. - Глухо, с яростной нежностью произнес он, глядя ей прямо в глаза. - Завтра цесаревич подпишет представление. Пусть лишают звания и высылают из столицы... но ты будешь моей. Сегодня. Сейчас.

Его рука скользнула к крючкам лифа. И в этот момент Диана вздрогнула. Ее рука перехватила его запястье. Она не оттолкнула его а просто остановила движение его пальцев, вжав свою ладонь в его пульсирующую вену.

Роман замер. На его лице отразилось мучительное, почти дикое непонимание:

— Аглая?

Диана тяжело дышала. Ее грудь под тонким шелком вздымалась так, словно она бежала без оглядки версту. Ее щеки пылали лихорадочным румянцем, губы были припухшими от его поцелуев, а в темных зрачках всё еще плескался тот же пожар, что сжигал его самого. Но сквозь этот пожар уже пробивался холод. Тот самый безжалостный, спасительный холод расчета, который спасал ее от петли и равелина все эти три года.

— Посмотри на меня, Роман. - Тихо, но с абсолютной, звенящей твердостью произнесла она. - Посмотри мне в глаза.

Воронецкий не отвел взгляда. Желваки на его скулах ходили ходуном, зубы сжались так, что послышался сухой треск:

— Зачем? Чтобы ты снова заговорила о параграфах уложений?

— Чтобы ты вспомнил, кто мы такие. - ее голос стал ниже, приобретая ту завораживающую глубину, перед которой отступали министры. - Если ты сейчас сорвешь этот корсет... что произойдет дальше, Роман? Ты возьмешь меня здесь, на пыльном диване тайной квартиры. Как содержанку. Как тайную любовницу, которую прячут от дворцовых лакеев.

— Ты не содержанка! - Яростно выдохнул он, пытаясь высвободить руку. - Ты женщина, ради которой я готов сжечь этот город! Я женюсь на тебе! Завтра же найду приходского попа за заставой!

— И этот поп пойдет под суд в консисторию через два часа после венчания. - Отрезала Диана, не разжимая пальцев на его запястье. - А ты лишишься звания присяжного поверенного. А меня с позором выставят из Аничкова дворца без права въезда в столицу.

Она медленно приподнялась, садясь на диване и глядя на него сверху вниз:

— Ты хочешь сломать всё, что мы строили эти три года, ради одной ночи и потешить мужскую гордость?

— Это не гордость! - Сдавленно прорычал Воронецкий, и в его голосе прозвучала такая неподдельная, рвущая душу боль, что Диана внутренне сжалась. - Это любовь, черт бы тебя побрал! Настоящая, человеческая любовь! Ты вообще способна чувствовать, Замятина? Или в твоей груди вместо сердца тикает карманный хронометр цесаревича? Я живой человек! Я не могу смотреть, как ты улыбаешься свитским генералам, зная, что не имею права обнять тебя на глазах у людей! Я устал быть призраком!