Книга Пиарщица Его Высочества, страница 130 – Эдгар Шторм

Церковь Святого Пантелеймона на углу Пантелеймоновской и Соляного переулка была залита огнем сотен восковых свечей. Теплый золотой свет дрожал на позолоте грандиозного барочного иконостаса, выхватывая из полумрака лица собравшейся публики. Петербургский бомонд, жаждавший увидеть фиаско выскочки-адвоката и опальной фрейлины, заполнил правый и левый приделы до отказа. Здесь были все: сановники министерства юстиции, сенаторы, офицеры гвардейских полков, светские львицы из кружка княгини Куракиной и родственники спешно отбывшей в Италию Воронцовой. Но рядом с ними, нарушая вековой сословный регламент, стояли те, кого этот храм отродясь не видел в таком количестве. Верхушка петербургского купечества. Василий Федулович Громов с окладистой седой бородой, в безукоризненном черном суконном сюртуке со знаком коммерции советника на шее, стоял во главе старшин гильдий прямо напротив сенаторов. Купцы держались плотно, монолитно, источая спокойную, тяжелую силу капитала, перед которой светской знати поневоле приходилось подбирать подолы шелковых платьев.

Роман уже ждал у аналоя. При виде него у Дианы на мгновение перехватило дыхание. В парадном темно-зеленом вицмундире коллежского советника с золотыми петлицами шестого класса, Воронецкий казался высеченным из гранита. Высокий, широкоплечий, с темными волосами, тронутыми морозным серебром, он стоял неподвижно, сложив руки за спиной. В его осанке не было и тени лакейской угодливости, свойственной столичным карьеристам. Это был триумфатор, взявший этот город железной хваткой своего ума.

Когда тяжелые церковные двери распахнулись и Диана под звуки торжественного запева придворных певчих ступила на разостланную алую бархатную дорожку, по храму пронесся глухой, сдавленный шепот. Она шла медленно, высоко подняв подбородок, глядя только вперед. Белый шелк струился за ней, казачьи офицеры вытянулись во фрунт, позвякивая шашками. В ее поступи не было робости тамбовской сироты. Это шла женщина, выигравшая войну на уничтожение.

Роман повернул голову. Их взгляды встретились, и в его глазах, всегда темных, насмешливых и опасных, Диана увидела то, от чего по коже побежали мурашки: неприкрытое, голодное восхищение и бездну абсолютной, собственнической нежности. Шафером со стороны жениха стоял молодой товарищ прокурора Анатолий Кони, худой, с горящим взором идеалиста. Со стороны невесты флигель-адъютант цесаревича князь Оболенский.

Протоиерей Иоанн Рождественский, облаченный в серебряную парчовую фелонь, вышел из царских врат, держа в руках серебряные венцы.

— Обручается раб Божий Роман рабе Божией Аглае...

Золотые кольца, тяжелые, гладкие, без камней, легли на безымянные пальцы. Когда пальцы Романа коснулись ее руки, Диана почувствовала, что его ладонь, обычно такая уверенная и твердая, едва заметно дрожит. Сильный, несгибаемый процессуалист, громивший министерские комиссии, в этот миг переживал священный трепет, граничащий с благоговейным ужасом. Он боялся сжать ее тонкие пальцы слишком сильно, словно держал тончайший фарфор.

Над головой Романа поднял тяжелый венец князь Оболенский. Над головой Дианы венец держал флигель-адъютант свиты Его Величества.

— Венчает со славою и честию...

Торжественный хор грянул "Исаие, ликуй", наполнив своды храма мощным, вибрирующим звуком. Протоиерей повел их вокруг аналоя. Диана чувствовала тяжесть венца над собой, слышала шелест своего трехметрового шлейфа и глухой, размеренный шаг Воронецкого рядом. Три круга, связывавшие две эпохи, два мира и две судьбы в один неразрывный узел.