Книга Пиарщица Его Высочества, страница 34 – Эдгар Шторм

Толстая поперхнулась готовой колкостью, а лорнет в ее пальцах мелко дрогнул. Вяземская прикусила нижнюю губу. Одно дело травить беззащитную сироту из Тамбова, и совсем другое нападать на человека, о чьем здоровье справляется будущая цесаревна.

Диана церемонно склонила голову, взяв пастилку:

— Премного благодарна за заботу, Варвара Дмитриевна. Мой единственный долг быть полезной Ее Высочеству в этот священный день.

К ним неслышно подошла баронесса Клеопатра Николаевна Розен, пожилая, тихая дама с умными грустными глазами, много лет состоявшая при больной императрице Марии Александровне. Она тронула Диану за локоть сухими пальцами, унизанными траурными кольцами с черной эмалью:

— Не слушайте злых языков, дитя мое. - Негромко проговорила старая баронесса по-французски. - В этих стенах искренность почитают за преступление, а верность за интригу. То, что вы сделали вчера для бедной Минни... это спасло ее от жестокой бессонницы. Цесаревич перед утренним докладом сиял, как начищенный штуцер. Государь это заметил. Держитесь около девочки. Ей понадобится щит от столичных волков.

— Я сделаю всё, что в моих силах, сударыня. - Так же тихо ответила Диана, встретив теплый взгляд старой фрейлины.

Первая союзница была найдена. И союзница ценнейшая: баронесса Розен знала все тайные ходы Зимнего дворца и пользовалась глубоким уважением угасающей императрицы.

В девять часов утра тяжелые створки внутренних покоев распахнулись.

В залу вошла старая гофмейстерина светлейшая княгиня Куракина. Ее черный шелк шуршал о ковры, бриллиантовый вензель на груди слепил глаза, а клюка с золотым набалдашником стучала по паркету с неумолимостью похоронного колокола. Острый взгляд старухи скользнул по рядам фрейлин, споткнулся на Воронцовой, стоявшей с красными глазами, и остановился на Диане. На морщинистом лице княгини не дрогнул ни один мускул, но в сухости старческого голоса послышался металл:

— Смирно, барышни. Ее Высочество изволит выйти к свите. Замятина на правый фланг, к шлейфу малой мантии. Воронцова за графиней Толстой. И упаси вас Господь хоть единым вздохом нарушить благочиние.

Воронцова за спиной Дианы едва слышно заскрипела зубами, но перечить воле гофмейстерины не посмела.

Выход августейшей невесты заставил замолчать даже самых закоренелых сплетниц. Дагмар не шла. Она словно плыла в облаке белого серебряного глазета. Русское придворное платье, пошитое лучшими столичными мастерицами по жестким канонам петровского указа, преобразило хрупкую датчанку. Глубокий корсаж из серебряной парчи подчеркивал осиную талию; широкие, ниспадающие до пола распашные рукава открывали тонкие руки в шелковых митенках; тяжелый подол, шитый чистым серебром и речным жемчугом, держал безупречную форму колокола. На плечах принцессы лежала пунцовая бархатная мантия, подбитая горностаем. Малая алмазная диадема в темных волосах сверкала холодным огнем в лучах утреннего солнца, пробивавшегося сквозь дворцовые окна. Но поразительнее всего было ее лицо. Ни тени вчерашней девичьей растерянности. Подбородок высоко поднят, темные выразительные глаза сияли глубоким внутренним светом, а на губах играла та легкая, пленительная полуулыбка, которая навсегда станет визитной карточкой великой княгини Марии Федоровны. Она знала, что сегодня она отрекается от веры предков, от датского лютеранства и родного имени Дагмар. Она умирает для Дании, чтобы родиться для России.