Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 14 – Сусанна Ткаченко

— В ваших статьях её тоже мало, — отвечаю я и остаюсь стоять. — Вы просто закинули новость.

— Анна, вы же понимаете, что это мой бизнес.

— Я понимаю, что вы используете мою трагедию для трафика. Вот этого, — я киваю на распечатку с графиком. — Красивая линия, правда? Круто идёт вверх. А за этой линией — моя семья. Мои дети. Мои родители, к которым сегодня утром подошла соседка в магазине и ткнула телефоном в лицо.

Что-то в его глазах неуловимо меняется. Полуусмешка пока на месте, но в зрачках мелькает… интерес? Удивление? Он явно не ждал такого напора.

— У вашего мужа рейтинг узнаваемости вырос на триста процентов за ночь, — говорит Громов, и его голос звучит почти задумчиво. — Правда, в негативном ключе. Но как говорил один классик: неважно, что пишут, лишь бы фамилию правильно писали.

— Это не про моего мужа. Это про меня. Вы сделали из меня персонажа. «Истеричка или героиня» — это ведь ваш заголовок?

— Не мой лично. Редактора.

— Какая разница? Вы — владелец. Вы отвечаете за каждое слово, которое выходит под логотипом вашего холдинга. Или вы из тех боссов, которые «не в курсе», когда удобно не быть в курсе?

Пауза. Громов медленно выпрямляется в кресле. Полуусмешка наконец сползает с его лица. Он смотрит на меня уже по-другому. Не как на истеричку. Не как на жертву. Как на человека, который только что попал ему в нерв.

— Вы хотите, чтобы мы сняли материалы? — спрашивает он прямо.

— Я хочу, чтобы вы отозвали своих шакалов. Прекратили копать. Перестали звонить мне каждые три минуты с предложением «эксклюзивного интервью». Мне звонил ваш Хохлов сегодня утром. Предлагал деньги. За мою боль. Вы этим торгуете?

— Я торгую информацией, — отвечает Громов. — Это бизнес, Анна. Ничего личного.

— «Ничего личного». Любимая фраза людей, которые делают больно и не хотят за это отвечать. Мой муж так же говорит. Точнее, уже почти бывший муж.

Громов молчит. Барабанит пальцами по столу. Я замечаю, что пальцы длинные, сухие, без колец. Ногти коротко стрижены. Руки человека, который работает, а не позирует.

— Садитесь, — говорит он в третий раз.

Но теперь это звучит иначе. Не как приказ хозяина кабинета, а как приглашение к разговору.

Сажусь. Не потому, что он попросил, а потому что колени предательски дрожат и я боюсь, что это станет заметно.

— Допустим, я отзову «шакалов», как вы выражаетесь, — продолжает Громов, откинувшись в кресле. — Что это изменит? Информация уже в сети. Её подхватили десятки площадок. Я могу снять свои материалы, но остальные продолжат копать. И ваш муж… простите, бывший муж… наверняка уже работает со своими пиарщиками, чтобы развернуть историю в свою пользу. Через сутки вы будете не «героиней», а «неуравновешенной женой, которая сорвалась на приёме». Готовы к этому?

Я открываю рот — и закрываю. Потому что он прав. Чёрт возьми, он абсолютно прав. Я так сосредоточилась на своей злости к Громову, что не подумала на шаг вперёд. А Саша подумал. Саша всегда думает на шаг вперёд. Точнее, я думала за него. Но он наверняка у меня научился. Он далеко не дурак.

— Вижу, что не подумали об этом, — констатирует Громов, и в его голосе нет злорадства. Только сухая констатация.

— Подумала, — вру я. — Просто не успела… развернуть стратегию.

Зачем я это сказала? «Развернуть стратегию»? Откуда это вообще вылетело? Я домохозяйка, у которой единственная стратегия за последние двадцать четыре года — в какой последовательности готовить блюда на ужин.