Книга Моя мерзкая фиалка, страница 13 – Марьяша Ришелье

«Нет».

Мысль была холодной и четкой, без паники. Паника пришла позже, вместе с адреналином, который заставил его сердце колотиться о ребра. Он пересек комнату в два прыжка, упал на колени рядом с ней.

— Фиалка. Эй. Фиалка!

Он потряс ее за плечо — легонько, потом сильнее. Никакой реакции. Дыхание было поверхностным, частым, как у пойманной птицы. Кожа на ощупь была одновременно ледяной и обжигающе горячей.

Проклятия лились из него беззвучным потоком. Он подсунул руки под ее спину и колени, поднял. Она была жутко легкой, словно кости у нее были полыми. Голова бессильно откинулась на его плечо, фиолетовые волосы щекотали ему шею.

Он понес ее обратно наверх, в спальню, его шаги были быстрыми и тяжелыми. Каждый скрип ступеней под его ногами казался укором.

Уложил на кровать, поправил сбившееся одеяло, но понял, что этого мало. Холод исходил от нее изнутри, пожирая то тепло, что давал очаг.

«Дура. Упрямая, самоубийственная дура».

Он скинул свой толстый шерстяной жакет, затем, после секундного колебания, и рубаху. Кожа на его груди и спине покрылась мурашками от холода в комнате. Затем он залез под одеяло рядом с ней, притянул это холодное, беспомощное тело к себе, стараясь обхватить как можно большей площадью своей кожи.

Она была ледяным комом против его груди. Он стиснул зубы, чувствуя, как мурашки бегут по его спине, и начал медленно, методично тереть ей спину своей горячей ладонью, пытаясь разогнать кровь, передать хоть каплю собственного тепла.

— Слушай сюда, — прошипел он ей в растрепанные волосы, в которых теперь пахло не городской пылью, а потом, болезнью и его же травами. — Ты не умрешь. Поняла? Я не позволю. Я потратил на тебя свою кровь, свои травы и свое спокойствие. Ты будешь жить, чтобы все это мне отработать. До последней фиалковой волосинки.

Она не ответила. Но через какое-то время — ему показалось, что прошла вечность, — ее леденящий озноб начал понемногу отступать. Дрожь в теле стала не такой мелкой и частой, дыхание чуть углубилось. Она инстинктивно прижалась к источнику тепла, уткнувшись носом ему в ключицу.

Он лежал, глядя в темноту потолка, чувствуя, как ее хрупкие ребра поднимаются и опускаются под его рукой. И понимал, что пересек какую-то невидимую черту. Закутать в одеяло — это одно. Отогревать своим телом — совсем другое.

«Одни проблемы, — подумал он беззлобно, на сей раз. — Но, черт возьми, мои проблемы».

И, притянув ее чуть ближе, он закрыл глаза, решив, что все остальное — ее кашель, ее упрямство, ее фиолетовые волосы — он разберет завтра. Если она, конечно, доживет. А она доживет. Потому что он не позволит иначе.

Сознание вернулось к Алисии не сразу, а волнами. Сначала — ощущение тяжелого, глубокого тепла, в котором было утоплено ее ледяное тело. Потом — тупая боль в висках и странная скованность в груди и ногах. И лишь потом — осознание, что это тепло исходит не от одеял, а от живого, дышащего существа, к которому она прижата всем телом.

Ее веки дрогнули, открылись. Перед глазами стояла его голова. Рыжие волосы, в беспорядке рассыпавшиеся по подушке, острые скулы, темные ресницы, закрытые во сне. Она лежала, прикованная к нему его же рукой, тяжело лежавшей у нее на талии. И осознала. Осознала все.

Она резко дернулась, пытаясь отстраниться. И тут же наткнулась на сопротивление. Не только его руки. Ее собственная нога не слушалась. Она метнула взгляд вниз.