Книга Моя мерзкая фиалка, страница 41 – Марьяша Ришелье

— Фиалка... — начал он, голос сорвался на хрипоту. Он откашлялся. — Фиалка, ты не захочешь знать, что это.

Она повертела предмет в руках, рассматривая со всех сторон. Ее брови были сдвинуты в серьезной задумчивости.

— Но оно же красивое. И на ощупь... приятное. Зачем оно?

Он закрыл глаза, молясь о том, чтобы провалиться сквозь землю. Или чтобы она провалилась. Или чтобы предмет в ее руках внезапно ожил и сам все объяснил. Ни одно из пожеланий не сбылось.

— И потом захочешь вымыть руки, — продолжил он, стараясь говорить максимально отстраненно, как лектор по ядовитой флоре. — Вместе с кожей. До мяса. Или костей.

Она вздрогнула и почти выронила штуковину, но удержала.

— Оно ядовитое?!

— Нет! — он чуть не крикнул, затем понизил голос, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Просто... Положи это. Аккуратно. Туда, где взяла.

Она нехотя, но послушалась, водрузив предмет обратно на бархатную подушечку. Потом вытерла руки о штаны.

— Так зачем оно? — не унималась она, поворачиваясь к нему. Ее глаза были полны того самого, неистребимого любопытства, которое уже однажды едва не сравняло башню с землей.

Вейард вздохнул. Глубоко. Как перед казнью. Он понял, что отделаться общими словами не выйдет. Она докопается. И лучше, чтобы объяснение исходило от него, а не от какой-нибудь «доброжелательной» деревенской бабы, которая опошлит все до невозможности.

— Это... для Ульянки, — выдавил он, глядя куда-то в сторону, на кипящий дистиллятор. — У нее... муж у нее. Не может.

Алисия нахмурилась.

— Не может чего? Работать?

О, боги, смилуйтесь, — помолился он про себя.

— Не... в том смысле. Он... с ней. В постели. Не может. — Слова давились, как камни. — А это... это мужа заменяет. Раз ко мне бегать все время нельзя... для... ну, для удовольствия. Ее. Поняла теперь? Довольно?

Он рискнул взглянуть на нее. На ее лице происходила сложная, многоступенчатая реакция. Сначала непонимание. Потом медленное, ползущее осознание. Затем — такой же, как у него, прилив краски к щекам, но смешанный с диким, почти комическим ужасом. Ее глаза округлились, рот приоткрылся.

— О, — сказала она снова. Тот же самый, маленький, перегруженный звук, что и в случае с «корнишоном». — Это... это типа... чтобы...

— Да! — перебил он, не в силах слушать, как она пытается это сформулировать. — Именно «чтобы». Теперь ты знаешь. И, надеюсь, поняла, почему некоторые вещи в этой башне лучше не трогать и не спрашивать. Некоторые запросы клиентов требуют... нестандартных решений.

Она стояла, ярко-красная, глядя на свои руки, которые только что держали... это. Потом резко повернулась и почти побежала к умывальнику, где принялась скрести руки щеткой с таким рвением, будто собиралась снять кожу.

Вейард отвернулся, уткнувшись лбом в прохладную каменную стену рядом с дистиллятором. Его плечи начали вздрагивать. Тихий, сдавленный смех, полный стыда, облегчения и чистого, неразбавленного абсурда ситуации, вырвался наружу.

«Вот и воспитательный момент, — думал он, давясь смехом. — Поздравляю, Вейард. Ты только что провел практикантке лекцию по интимным товарам для деревенских жен. Из тебя вышел бы прекрасный... что? Секс-просветитель?»

Он слышал, как за его спиной яростно шумит вода. И знал, что еще как минимум неделю она не посмотрит ему в глаза без того, чтобы не покраснеть. И что любой намек на слово «удовольствие» или «Ульянка» будет вызывать у нее приступ молчаливого ужаса.