Онлайн книга «Психопатка»
|
Оставшись в детской одна, я кладу толстого, важного младенца в кроватку у окна. Я заглядываю ему в глаза, и он начинает орать – настолько резко, что вопли протыкают мозг как пики. Это более крупный экземпляр, чем я думала поначалу, почти исполинский для колыбели из красного дерева. Наверняка ему уже пора ходить. Я вспоминаю младенцев в доме собственной няни. Как она щипала их за ноги, когда они плакали. Этот младенец, судя по его надменному взгляду и крикам – скорее яростным, нежели печальным или отчаянным, – ни мгновения в своей жизни не знал страданий. На соседнем столике я замечаю пузырек с лекарством. Я откупориваю его и проглатываю содержимое огромными глотками, прерываясь лишь для того, чтобы жадно глотнуть воздуха. Сладкий, приправленный имбирем сироп тепло льется в грудь и тяжелыми завитками оплетает Тьму. Возникает то самое знакомое с детства чувство – словно я стала собственной тенью и должна с вялой точностью предугадывать свои движения. Концертина продолжает выводить трели в саду внизу. Я выглядываю в окно. Няня, играя в какую-то алфавитную игру, повторяет: «у-у-у». Потная улыбка прилипла к ее лицу, как густые румяна. «У» значит «уволена». После огромных усилий, которых мне стоило сюда попасть, заложив мамины часы и трубки, чтобы подкупить трактирщика из Грим-Уолд и он натолкнул миссис Эйбл на мое объявление… Дальше я думать не в состоянии, потому что младенец все еще орет. Я опускаюсь на колени у кроватки. Младенец, облаченный в меха и кружева и щеголяющий самым крошечным на свете перстнем-печаткой на мизинце, неодобрительно поджимает губы из глубин многочисленных подбородков. — Твоя мать тебя не любит, – тянет он с монаршим акцентом. — Моя мать умерла, – отвечаю я. Или нет? Она мертва. Мать погибла в огне, когда Преподобный, страдая от приступа белой горячки, поджег их постель. От нее остались только зубы, ухмыляющиеся в груде обугленных костей. — Отец тебя тоже не любит, – говорит младенец глубоким грудным голосом, слюна брызжет на его пухлую нижнюю губу. — Ну он еще недостаточно хорошо меня знает, – говорю я. — Только наследники достойны отцовской любви. — Я наследница своего отца, – отвечаю я, изо всех сил пытаясь говорить убедительно. – Я его старшая. Носительница его крови. — Ты даже не носишь его имени, – отвечает младенец. – Ты всего лишь дочь потаскухи. Проститутка, – добавляет он. Я выхватываю отцовскую бритву и перерезаю Уильяму Эбенезеру Понси Фэнси горло, рассекая сонную артерию, и оттуда, словно позабыв про гравитацию, струя крови хлещет мне прямо в рот. Жуткая сцена стремительно разворачивается перед лошадкой-качалкой, отражаясь в теплой патине ее глазных яблок. Я выплевываю кровь и вижу, что младенец мертв, – так часто бывает, когда перерезаешь ему сонную артерию. Этого я не продумала. С колотящимся сердцем я выпрямляюсь с бритвой в руке. Я смотрю на младенца, внимательно смотрю (определенно мертв), выбегаю из детской, выкрикивая: «Он спит, не будите его!» в сторону слуг, когда проношусь мимо них с развевающимися нижними юбками, мчусь вниз по лестнице для прислуги на кухню, за дверь, через сад, по подъездной аллее, в открытые ворота, мимо каменных колонн и дальше по переулку к ближайшим домам – жилищам батраков. Я спотыкаюсь на узкой, извилистой дороге, глубокие колеи от колес по обеим сторонам до краев заполнены дождевой водой. Я задираю юбки до талии и набираю скорость. |