Онлайн книга «Имя на ее губах»
|
Ночной плелся справа, чуть сзади. Хрипел тяжело, дёргано — будто каждый вдох давался через сломанные рёбра. Лунный держался слева. Шел бесшумно, и только изредка, когда притихал ветер, шуршал по сушняку его серебряный плащ, оставляя в траве мутный светящийся след. — Даж не спросила, куда тaщим, — подал голос Ночной. Голос всё тот же, прокуренный и сиплый, но сипалась в нём уже не насмешка, а скорее дурное любопытство. — Вы орали, что хотите разгрести, с чего меня от вас плющит, — отрезала Элия, не поворачивая головы. — Чтобы это выяснить, не обязательно тащить меня к черту на кулички. Выясняйте тут. — Место не то, — подал голос Лунный. Разговор вести не хотел, ронял слова неохотно. — Нужно пространство. И чтобы глухо было. А тут живым мясом воняет за полпоприприща. Элия встала как вкопанная. — Я с вами пошла? Пошла. Город бросила, чтобы вы его не спалили. Всё сделала, что просили. Но дальше вслепую не шагну. Говорите, что задумали. Ночной ухмыльнулся, плюхнулся прямо в грязь, подгреб колени к подбородку. Уставился на нее снизу вверх — вылитый пацан, которому сейчас начнут травить сказки. — Проверить тебя надо. Приспособить к делу. Или ты реально с изъяном, или так, случайность. — Приспособить? — Нас двое, — взял слово Лунный. Встал прямо, вытянулся, как жердь. Слово роняет веско, будто дураку элементарные вещи разжевывает. — Тысячу лет коптили этот свет, и всю эту тысячу друг друга ненавидеть не уставали. Да только прибить соперника не выходит: сдохнет один — второй за ним следом отправится. Связаны. И нам нужен тот, кто эту петлю разрубит. Элия переводила взгляд с одного на другого. Лунный — истукан истуканом, серебро блестит, рожа чистая. Ночной в грязи ковыряется, травинку зубами гоняет, скалится криво. — И вы решили, что эта петля — я? — выцедила она. — Хрен его знает, — буркнул Лунный. — Но ты нас чуешь. Мы тебя — тоже. За последние лет пятьсот нам такие не попадались. В груди у Элии закипело. Взметнулась злая, черная волна — та самая, что копилась годами, пока она смотрела, как эта блядская война жрет людей, дома, ее жизнь. Она шагнула к Лунному, вглядываясь в его стерильную, гладкую рожу: — Вы в курсе вообще, что ваши псы пять лет назад мою сестру прирезали? Прямо на площади. Четырнадцать лет девке было. Лунный даже веком не повел. Ночной выплюнул травинку, поднял голову. В заплывших глазах что-то мелькнуло, но он смолчал. — Вы вообще считали, сколько народу из-за вас в землю легло? — орала она уже не сдерживаясь. — Сколько детей сгнило? А теперь вы являетесь и требуете, чтобы я помогала вам разбираться с вашими болячками?! — Тебя никто не спрашивал, — отрезал Ночной. — Сама приперлась. Сама сказала: пойду. — Я вышла, потому что вы приставили нож к глотке всему городу! Это не выбор, это удавка! Ночной поднялся. Ростом он был пониже Элии, но едва встал — воздух вокруг будто превратился в кисель, тугой и вонючий, пропитанный гарью. — Орешь — значит живая, — бросил он. — Имеешь право. Только толку от твоей злости — ноль. Мы такие уже тысячу лет. И будем такими, когда от тебя даже костей не останется. Разница только в том, что сейчас ты можешь поставить точку. Или не поставить. — Да не хочу я ничего ставить! Я хочу, чтобы вы отвалили от меня и от Ауры! |