Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
Тициано отчетливо помнит: он попросил показать рисунки, и впервые она замешкалась, не вспыхнула прежней гордостью – словно хотела оставить их при себе. Он настоял, решил, что она просто стесняется, а втайне ей приятно. Тогда Марта сдалась, протянула ему листы, и Тициано увидел, что они совсем не такие, как прежние: мужчина без глаза, другой – с чем-то вроде монеты, пришитой прямо над ухом, потом чудовищный лев с острыми гнилыми клыками, – и он подумал, что эта тихая девочка тоже прячет в себе свою боль. — А рисунки всё еще можно сжечь в печи, как я делала, когда была маленькой? — Конечно, – сказал Тициано. – И тогда их больше не будет. — Кто знает, так ли это на самом деле. В тринадцать лет Марта перестала рисовать. А я до сих пор – каждый день – спрашиваю себя: почему. Часть четвертая 1994–1995 Перед Улиссе вздымались скалы, розоватые в первых лучах рассвета. В глазах еще стояло звездное небо прошлого вечера – оно заливало светом равнину. Днем поднялся ветер, песчаная буря скребла палатку всю ночь. Но он все равно заснул; потом ветер утих, и он выбрался наружу, пока остальные еще дремали. Стоял ледяной холод; он натянул капюшон пуховика и замер перед открывшимся зрелищем. Тишина была неправдоподобной – такой бескрайней он ее еще не слышал. Почти десять лет скитаний по миру… Ущелье Олдувай, Серенгети – саванна и редколесье. Потом Тель-эль-Фарха в дельте Нила – вода и насекомые. Он находил саркофаги, окаменелости, монолиты. Венеция была где-то бесконечно далеко, словно с самого первого путешествия он туда и не возвращался. Он больше там не жил – да, по сути, не жил нигде и ни в каком определенном времени. Он обитал в дороге, в пыли раскопок, под тентами грузовиков, в палатках, пропитанных ароматом чая. Свет раздвинул облака, и с каждым мгновением открывались новые метры бескрайнего, изрезанного простора. Он никогда не бывал в пустыне, и она оказалась совсем не такой, какой он ее воображал, – песок здесь был не желтым и не оранжевым, как в Африке. Он в Азии, здесь холодно, и розовое на глазах перетекало в фиолетовое. Тринадцать человек, три грузовика, цистерны с водой, запасные шины, ремонтные комплекты, лекарства – в самом сердце пустыни Гоби. «Пустыня не успокаивает меня – она будоражит. Там нет ни одной формы жизни, – сказал он мне однажды. – Ни растения, ни насекомого, ни травинки, ни капли воды, ни птицы в небе. Ничего». Только базовый лагерь и ограждения первых раскопов – здесь искали динозавров. «Жизнь тут была – и кончилась», – добавил он. Она таилась в глубине, в следах прошлого, среди громадных меловых скал – гранитных и аллювиальных. Он услышал, как кто-то проснулся. Мало-помалу поднялись и остальные, день начался. Они приехали сюда, чтобы копать – терпеливо, упорно, – потому что Гоби хранила в себе сотни скелетов. Перед Улиссе лежал маленький квадрат земли, за который он отвечал; он повязал голову тряпкой и принялся за работу. Вскоре пальцы нащупали что-то. Он улыбнулся. Ошибки быть не могло – за эти годы он повидал немало. Он стал расчищать землю щеткой, и перед ним обнажилась кость. Тогда он взял кисточку, осторожно, чтобы находка не треснула, – она была небольшая, десять, от силы двенадцать сантиметров. Микрораптор, гаспаринизавр или компсогнат – но тут он заметил чуть выше кости еще кое-что, похожее на фрагмент черепа, и тогда понял: это не динозавр, это человек. Один монгол рассказывал ему, что пустыня часто возвращает тела путников нетронутыми – никто их не хоронит и никто не пожирает. Значит, эта кость явилась не из доисторических глубин, а пролежала каких-нибудь несколько столетий – это кажется долгим сроком, а на самом деле ничто; и хотя экспедиция занималась не людьми, Улиссе продолжал раскапывать его. Это был мужчина, без сомнения, – такой же, как он сам, путешественник, заблудившийся здесь, посреди пустоты. |