Онлайн книга «Полуночные ведьмы тоже влюбляются»
|
— Ну, вообще-то нет, — признала я. — Вот и я не хочу! — колодец, кажется, воодушевился. — Я тут стою двести лет, между прочим. Меня копали с уважением, сруб клали из хорошего дерева, а не из чего попало. И что я получаю в благодарность? Люди кидают в меня дохлых мышей, какие-то тряпки, один раз даже сапог. Сапог! Я — колодец с историей, а не помойка! — Понятно, — сказала я. — А кричать на людей зачем? «Спускайтесь, я вас жду»? Ты же их до инфаркта довёл. — А как ещё до них донести? — колодец вздохнул, и из глубины поднялось облачко пара. — Я двести лет молчал. Двести лет! Я терпел. Я думал, может, они сами поймут. А они не понимают. Они кидают сапоги. И мышей. И тогда я решил: всё, хватит. Буду говорить. Может, хоть так дойдёт. Я присела на край сруба, чувствуя, как подо мной тихо скрипят старые доски. — Слушай, — сказала я. — Я тебя понимаю. Правда. Сама иногда хочу заорать на весь мир «осторожнее, я вам не мусорка». Но есть проблема: люди. Они пугаются. Они не привыкли к говорящим колодцам. Для них это нечистая сила, конец света, надо бежать к ведьме. А я, между прочим, спать хочу. — А что мне делать? — колодец всхлипнул. — Терпеть дальше? — Не терпеть, — ответила я. — Я тебе поставлю табличку. «Колодец с историей. Мусор не кидать. Кто кинет — будет проклят». И под этим — проклятие в подробностях. Для убедительности. — Табличку? — колодец задумался. — А проклятие какое? — Ну, не знаю, — пожала я плечами. — Могу сделать так, что у того, кто кинет сапог, сапоги будут сами ходить по ночам и петь похабные песни. Или превращу в жабу. Но жаба — это банально. Сапоги, поющие похабные песни, — это гораздо страшнее. — А это мысль, — оживился колодец. — Алена, ты, я смотрю, ведьма с юмором. Я таких уважаю. Давай табличку. И проклятие. И, может, ещё что-нибудь?.. — Хватит с тебя, — отрезала я, вставая. — Сиди, жди табличку. И, колодец, — я обернулась, — если я узнаю, что ты опять кого-то до инфаркта довёл, я тебя замурую. Понял? — Понял, — смиренно ответил колодец. — Спасибо, ведьма. Ты первая, кто меня вообще слушает. Я пошла дальше. Печь Петра — та самая, которая капризничала и требовала «не эти дрова, другие», — оказалась в избе, на кухне, и была она обычной печью: большая, белая, с загнеткой и трубой. Я вошла, огляделась. У печи лежала горка дров, и она, увидев меня, немедленно заворчала: — О, ведьма пришла. Ну-ка, ведьма, скажи этому хозяину, что дрова он не те кладёт. Я ему русским языком говорю: «Не эти дрова, другие», а он мне всё подкидывает какие-то сырые. Сырые! Мне же их потом в дыму не разжечь, я же не костёр, я печь. У меня репутация. — Так, — сказала я, садясь на табуретку. — Давай по порядку. Какие дрова тебе нужны? — Берёзовые, — печь оживилась. — Берёзовые, сухие, чтобы они трещали и давали жару. А он мне что? Осину какую-то. Осина — это не дрова, это наказание. От неё дыма много, а жару мало. Я, между прочим, за сто лет с лишним к берёзе привыкла. Я в этой избе со времён деда Петра стою. Дед Петра был мужик понимающий. Он в меня берёзу клал, и я его блинами угощала. А этот... — она вздохнула, и из поддувала поднялась струйка дыма, — этот сапог. Не понимает. — Понял, — сказал Пётр из-за моей спины. — Берёзу буду класть. Сухую. Честное слово. |